Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 21)
— Нашему-то пирофиллиту цены нет. Поглядите-ка, какой сиренево-розовый. На отделку его пустить — чудо. А кому не предлагал, все отмахиваются. Берут тут, правда, местные. На что? — И кривил брезгливо лицо: — На замазку. Ужас!
Почти два года Вера Степановна моталась по Средней Азии в поисках заброшенных месторождений голубого камня — бирюзы. Еще в седьмом и восьмом веках здесь добывали этот камень, она верила, что найдет старые копи, и нашла… Полжизни ушло на все это, а когда готовы были карты и описания, направилась к Сергею Сергеевичу Лютикову, потому что к этому времени тот стал заместителем начальника главка. Он принял ее быстро, без проволочек, и она увидела высокого, с заметным животом человека, у него была толстая жилистая шея, воротник сорочки туго охватывал ее, топорщился кверху жесткими кончиками. Лютиков обнял Веру Степановну широкими лапищами, чмокнул в щеку, хохотнул:
— Сколько лет, сколько зим, милая Верочка…
От него пахло одеколоном и селедкой, а может быть, какой-то другой рыбой, и она невольно отшатнулась. Когда шла, думала увидеть все того же Сережу, каким знала его еще до войны, на бокситовых рудниках, а этот вальяжный начальник был совсем на него не похож.
— Ну, хорошо, что пришла, — говорил он. — Я тебя читаю. Хорошие книги пишешь. И помогу, если можно, даже обязательно помогу…
Тогда она стала ему говорить, что, конечно, понимает, после войны было не до самоцветов, не до поделочных камней, нужны были в первую очередь руды, и постепенно к этому привыкли и забыли о целой отрасли, которая может не только дать огромные доходы, но и украсить нашу жизнь, потому что нет ничего прекрасней, чем богатство, дарованное природой; и еще она говорила, что нельзя брать от природы что-либо одно, все, что добыто, все до мельчайшего камешка не должно пропадать, если человек полез в недра, то одновременно с главной добычей необходимо использование и всего остального, что извлечено на поверхность: у природы нет отходов — все важно, все ценно.
Лютиков слушал ее долго, курил толстые папиросы, живот его упирался в край стола, и, когда она закончила, засмеялся.
— А ты фантазерочка, Вера! Я понимаю… Понимаю. Малахитовая шкатулка. Хозяйка Медной горы. Бажовские сказки…
— Сказы, — поправила она.
— Ну, пусть сказы. Какая разница? А у нас реальность жизни, и нужен план… Кто этими твоими камушками будет заниматься? Не наши это заботы, нет, не наши. У других об этом голова должна болеть.
Она смотрела на него и неожиданно совсем по-девчоночьи сказала:
— А ты дурак, Сережа.
Лютиков расхохотался и хохотал долго, пока не выступили слезы.
— Узнаю, узнаю! говорил он. — Колючая женщина. А я ведь любил таких…
Она не дала ему договорить, встала и ушла. Это было в начале шестидесятых, а тогда, в войну, Лютиков был совсем иным.
Он в Красной Шапочке на нее поглядывал, в столовой подсаживался рядом, всегда веселый, здоровый, краснолицый, как индеец, с белыми бровями и зеленым блеском в быстрых глазах. И когда она собралась в Москву, потому что все ее дела в этих местах были закончены и нужно было получать новое задание, Сережа сказал, что тоже едет в столицу вместе с другими начальниками, их вызывают в Государственный Комитет Обороны, там хотят знать подробно, какие у этого месторождения перспективы и какая нужна помощь; так что если она хочет поехать с ними, то он может договориться. Вера Степановна обрадовалась, потому что это означало — без особых трудностей доберется до Москвы. Ехали до Свердловска поездом в специальном вагоне, все начальники оделись по-парадному: в теплые шинели и белые бурки с желтыми кожаными носками и такой же отделкой; на рудниках они в этой обуви не ходили, там снег был бурым от бокситов. Среди этих хорошо одетых людей Вера Степановна выглядела просто замарашкой в своем затертом полушубке и пимах с двойной подшивкой на подошвах; ее угощали кофе, твердокопченой колбасой, рыбой.
В Свердловске на вокзале их ждала машина. Вера Степановна думала, что они задержатся в городе хоть на несколько часов, тогда бы она смогла заскочить к родителям и к Ферсману в институт, который был сюда эвакуирован, но их сразу же повезли на аэродром, и едва все вошли в самолет, как он сразу же пошел на взлет. В самолете было холодно, даже в полушубке Веру Степановну пробирало, и так качало, что порой казалось — они летят к чертям собачьим и обязательно врежутся в заснеженную землю. Сережа сидел рядом, держал ее за руку и, когда наконец приземлились, весело сказал:
— Ну, вот и столица, прекрасно долетели.
Тут их тоже ждали машины. Сережа втолкнул Веру Степановну в одну из них, только спросил, где ее высадить, и они помчались по Москве. Когда она вылезла со своим огромным, неудобным чемоданом, он успел крикнуть, что будет звонить, и умчался. Только снег завихрился за колесами, черный лимузин растаял в сине-белых сумерках.
В своей пустой и холодной квартире она прежде всего включила электрическую плитку, чтобы хоть как-то нагреть стылый воздух, потом пошла в ванную, растопила черную колонку березовыми чурбачками, которые хранились здесь еще с лета прошлого года; нагрев воду, долго мылась, с наслаждением скребла тело мочалкой, пока оно не стало алым, долго вытирала полотенцем волосы, причесывалась. Только после этого взглянула на себя в зеркало и подумала: какая она сейчас красивая, просто удивительно даже, до чего красивая. Заварила себе чаю, пила и читала почту, первым, конечно же, письмо от Володи Кондрашева, где он сообщал, что, как только появился в Москве, сразу же пошел в военкомат и записался в народное ополчение. Еще он писал, как любит ее и всегда будет любить. Прочтя все это, напившись чаю, она почувствовала себя сказочно счастливой, молодой, и ей показалось, что, уж коль она вернулась в Москву, с ней должно случиться нечто совершенно необыкновенное, какое-то чудо, которого она тайно ждала всю свою жизнь, только никому не признавалась в ожидании.
На другой день Вера Степановна долго ходила по улицам Москвы, заснеженной, хмурой от военных забот и тягот, но ей все равно нравился этот город с неутихающей толкотней у станций метро, со спешащими людьми на тротуарах, звоном трамваев, движением автомобилей; она плыла по нему, словно рыба, попавшая в родную среду обитания, и жадно глотала горький, влажный воздух.
Вере Степановне сказали, чтобы она явилась в ведомство через два дня, сказали, что довольны ее отчетами, пусть она пока отдохнет, а там решат, куда теперь ее отправить. А дальше…
Пришел тот рыженький солдат и сообщил о гибели Володи. Он ушел, Вера Степановна просидела несколько часов неподвижно на кухне, пока не раздался требовательный звонок в прихожей; звонок был старый, на пружине и звенел с треском, словно у него все внутри проржавело. Она пошла открывать, не включая света, спросила:
— Кто?
И в ответ услышала веселый голос Сережи:
— Победители!
Она впустила его, Сережа споткнулся о порог, сказал:
— Ну и темнотища! Почему света нет?
— Я пойду опущу маскировку. А ты раздевайся тут и проходи.
В комнате Вера Степановна опустила черную штору, закрепила ее углы, чтобы свет не просочился на улицу, и только после этого включила электрическую лампочку.
Сережа ворвался в комнату с пакетами в руках и, увидев ее, замер.
— Ну и ну! Да ты красавица!
И тогда она обрадовалась, что он так внезапно пришел, не звонил, а вот взял и ввалился в квартиру, и если бы он не пришел, она бы, наверное, тихо умерла на кухне, как умирают путники, сбившиеся в тайге с пути, обессиленно прислонясь к комлю промерзшего дерева. Она сидела на кухне и чувствовала только одно — в ней угасает жизнь, и ничего ей не хотелось, лишь бы быстрее все кончилось. Но когда она увидела Сережу, то поняла: это неправда, это самообман, и наперекор всему надо жить, не поддаваться смерти… Она уже видела много смертей — на рудниках замерзали даже на улицах не привыкшие к морозам, приехавшие на работы жители азиатских степей, другие гибли из-за своей неумелости в штольнях и на разрезах во время взрывов… На войне люди погибают не только в бою, но и вдали от него, погибают от крутого жизненного поворота, не сумев приспособиться к новому укладу, который убивает не менее жестоко, чем пуля или осколок. Смерть становится бытом, она ждет человека повсеместно, война — ее пир, ее мрачное торжество, она заглядывает в лицо каждому: ребенку, молодой женщине, полному жизненных сил мужчине, она хочет всеобщего признания, чтобы быть привычной и в то же время властвовать над всем, она и есть ведущая сила зла, выпущенная на волю для беспредельного разгула. Будь проклята навсегда война! Будь многажды проклята!..
Сережа открывал пакеты, вываливал на стол какие-то пирожки, колбасы, открывал бутылку водки.
— Так в чем же вы победили? — спросила Вера Степановна.
Она словно только сейчас всплыла из тяжкой мути своих мыслей на поверхность и попыталась вздохнуть, освобождаясь от дремучего оцепенения.
— Дают технику… Много техники. Дают метростроевцев. Это тебе не шуточки. Это зубры, львы. У них опыт. Теперь так развернемся, Верочка, столько боксита погоним! Будет алюминий, черт возьми, будет! Жаль, что ты не горный инженер. А то бы мы там еще вместе потрубили. Есть за что выпить!