Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 22)

Сережа весь светился радостью, от него веяло силой, он непринужденно обнял ее, прижал к груди, обтянутой серым колючим свитером, и она, почувствовав эту силу, понимая, что только в Сереже найти может сейчас защиту от той погибели, что еще тенью держалась в ней, прильнула к нему в своей беспомощности. Он приподнял ее и непринужденно, словно это было у них много раз, крепко поцеловал в губы, тут же усадил на стул, плеснул водки в стакан, чокнулся и сказал:

— Выпьем, черт возьми, за жизнь!

Ничего лучшего и придумать было нельзя, и она охотно выпила. С ней происходило в какое-то мгновение нечто странное: ей мнилось, что рядом не Сережа, а Володя, и возникали видения — то ли мираж, то ли частицы снов.

Она уносилась в Забайкалье, под ослепительное, без единого облачка небо, под которым сверкали пронзительной белизной вершины Саянских хребтов; горел костер неподалеку от бурятской бревенчатой юрты, пламя вздымалось вверх, не давая дыма, было прозрачным, и сквозь эту огненную прозрачность Вера Степановна увидела небритое смеющееся лицо Володи; он был худ, в драных ботинках, перевязанных проволокой. «Господи, как же ты меня нашел?» Потом он ел, обжигаясь, большие, с ладонь, пельмени-позы, которые наварил неторопливый монгол с добрым скуластым лицом, и рассказывал, что строил мост под Иркутском, узнал из ее письма, что она в этих краях, пошел к ней без ружья, без проводника, но почему-то всюду ему попадались люди, они указывали ему путь, и он шел, пока не добрался до этой бревенчатой юрты, да он и знал, что доберется.

Она верила: Володя мог ее найти где угодно, в какую бы глушь она ни забралась; он был не просто скитальцем, он был настоящим поисковиком.

А потом Самарканд; они покупали лепешки на базаре, неподвижно сидели в халатах и чалмах невозмутимые узбеки на солнцепеке, древние, как камни, они воспринимали только глубины своего внутреннего мира, даже бровью не повели, когда она вскрикнула на весь базар, увидев похожего на дервиша, до костей прокаленного солнцем, с палкой и котомкой Володю, только полосатая футболка под азиатским халатом и набок надетая тюбетейка и еще до неприличия смеющиеся глаза разрушали облик дервиша, как бы в нищенстве бродившего по аулам.

Это было странно и необъяснимо — быть рядом с Сережей, а видеть Володю, слышать его голос, его дыхание, и ничего с этим нельзя было поделать. Рядом с ней был сильный, мускулистый человек, но в то же время это был не он, а другой, что навсегда отвоевал себе место в душе ее, и эта февральская ночь так и осталась в ее памяти, как последняя, прощальная встреча с Володей. Потом, когда прошли годы, она думала: расскажи об этом кому-нибудь, и тот наверняка ужаснется, увидев в этом ложь, но она знала — никакой лжи не было, а маленькая, но все же уверенная победа духа над смертью, вот что это было…

На следующий день возникло непреклонное решение: она едет на фронт, у нее нет другого выхода, она должна быть там, воевать против тех, кто убил Володю… Через какой ужас она прошла! Она, привыкшая к скитаниям, ночевкам на земле у костра, и то поначалу содрогнулась — в какой попала ад. Ей хотелось быть убитой, но того, кто этого хочет, почему-то минует смерть…

Она бы никогда не вспомнила о Сереже, если бы не то важнейшее для нее дело, каким она занималась последние годы. Ее разговор с Лютиковым не был напрасным, она вышла от Сергея Сергеевича свирепой и решительной — будет пробиваться к Председателю Совета Министров, потому что больше ей обращаться было не к кому. Все-таки к тому времени она уже выпустила несколько книг, ее знали, о ней писали, и Председатель принял ее.

Был слякотный день, она по привычке надела резиновые сапожки, взяла с собой туфли, завернув их в газету, — думала, в приемной переобуется. Ее пригласили к Председателю сразу, едва она вошла. Целый час она говорила с ним, ее внимательно слушали, речь шла не только о самоцветах и поделочных камнях, речь шла о глобальных вещах, основы которых разработал в свое время Александр Евгеньевич Ферсман, она была его ученицей, принадлежала к его школе, и кому, как не ей, было заявлять в полный голос о забытой ферсмановской идее по комплексному использованию полезных ископаемых, о том, что узлы их концентрации должны превращаться в промышленные узлы безотходного производства. Она не забыла обиды, нанесенной ей Лютиковым, выложила все в этой беседе, так и сказала: «Только слепой хозяйственник может видеть так узко, ходить по золоту и думать, что топчет булыжник».

Когда она вышла из здания Совета Министров и под дождем быстро зашагала к метро, ее окликнули, за ней бежал человек, держал в руках завернутые в газету туфли. «Ох ты!» — ахнула она, вспомнив, что так и не переобулась, вошла к Председателю в резиновых сапожках, покраснела, но тут же рассмеялась: да не в этом дело, ее ведь слушали, с ней согласились.

После этой встречи Вере Степановне дали большую лабораторию, и началась ее новая жизнь, когда снова приходилось спать по три-четыре часа, а все остальное время уходило на работу. Сколько же молодых людей сразу стало роиться вокруг нее, и не только геологи и геохимики, но и художники, резчики по камню, архитекторы и экономисты; они разъезжали по всей стране, спорили, воевали, писали свои работы. Вера Степановна была счастлива, она обрела наконец то, к чему стремилась, — кипучую, ни на мгновение не отпускающую ее душу и мозг деятельность. И еще ее хватало, чтобы читать лекции студентам. Она и прежде много работала, но в той работе было разное: и отчаяние, и несокрушимая усталость, и забвение; подлинная же радость по-настоящему пришла только в эти дни.

На одном из совещаний в фойе она нос к носу столкнулась с Сергеем Сергеевичем, чуть не уперлась в его внушительный живот. Сергей Сергеевич поседел, брови его побурели, стали похожи на выгоревший мох, он широко улыбнулся ей и громко, чтобы слышало как можно больше людей, пророкотал:

— Счастлив, счастлив видеть воительницу. И поздравить счастлив с успехами…

Тут же взял ее под руку, подвел к покрытому густыми морозными узорами окну и, не снимая улыбки с пухлого лица, проговорил:

— Ну что, ведьма, ударила меня наотмашь и прыгаешь на одной ножке? Сергей Лютиков обид не забывает. Еще поглядим, чей будет верх. — И, вежливо поклонившись, все с той же улыбкой отошел от нее.

Вера Степановна засмеялась ему вслед, она знала: ему крепко влепили после ее беседы с Председателем, удар для Лютикова был тяжким, потому что он ждал повышения, а из-за нее не получил его. Но она зря тогда смеялась и зря не придала значения его словам. Лютиков сдержал свое обещание, так как все еще занимал серьезный пост. И когда в институте появился новый директор, худенький, спокойный, вежливо щурившийся под дымчатыми очками, она еще не знала, что директора этого рекомендовал Сергей Сергеевич. И все они сделали тихо и спокойно, почетно проводили ее на пенсию; был вечер в институте, ей вручали подарки, говорили красивые речи, а она сидела растерянная, не зная, что отвечать, потому что из всего того, что задумывалось ею, не сделано было и половины; тогда она встала и сказала: готова вести лабораторию на общественных началах. Но люди словно оглохли, они не хотели ее слушать, и директор говорил: как же, он хорошо понимает Веру Степановну, но настало время ее почетного отдыха. Она приехала к себе домой после этого вечера и, может быть, впервые за свою жизнь почувствовала себя беспомощной, не знающей, что делать с собой. Вот в это-то время и раздался телефонный звонок, она услышала глухой, с одышкой голос Сергея Сергеевича:

— Ну, поздравляю тебя с финишем. Как ты считаешь, мы в расчете?

— В расчете, Сереженька, — тихо сказала она. — Ты молодец, ты умеешь пакостить.

Лютиков закашлялся, она не стала дожидаться, когда он снова заговорит, и положила трубку. Но от этого звонка Вера Степановна пришла в себя, она поняла: ничего еще не кончено — у нее есть перо и бумага, она будет писать, у нее есть ученики, и они сделают то, чего не сумела сделать она сама…

Вера Степановна думала, что сумеет утаить эту историю от Петра, ей не хотелось его вмешивать в свои неприятности, тогда он как раз создавал свой корпус, и она знала, как все тяжко ему давалось. Но Петр Сергеевич сам заговорил о том, что произошло в институте, каким уж путем он узнал — она и понятия не имела.

В тот день, когда ее проводили на пенсию, Петр Сергеевич приехал домой раньше обычного, привез огромный букет роз — где нашел зимой? — бутылку хорошего вина, коробку конфет, седые усы его по-гвардейски щетинились.

— Будем пировать! — бесшабашно воскликнул он. — Такой повод… Свобода! Как не отметить!

Вера Степановна приняла его игру, рассмеялась, быстро накрыла на стол. Петр поднял рюмку, прищурился, сказал весело:

— Ну, речи тебе все сказали и гадости, наверное, тоже, потому просто выпьем за новый этап. Я ж тебя знаю. Ты еще такого наворотишь!

Она рассмеялась:

— А ведь гусар!

— А что? Тащи гитару.

Гитару они когда-то купили Алеше, но он побренькал, да перестал, а вот Петр иногда, в часы отдыха, любил потихоньку поиграть, у него был мягкий басовитый голос, ей нравилось, как он пел.

Петр Сергеевич перебрал струны, качнул головой, прикрыл глаза: