Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 18)

Однако же Афанасию Захаровичу очень не понравилось название моей старой книжицы. Он говорил: как же можно писать о завоевании? Откуда, мол, этот воинственный пыл? Можно и нужно изучать иные миры, как все на свете, но зачем их завоевывать? Я об этом прежде не думал, но сейчас вполне согласен с Прасоловым. Да, конечно же, космос, как и земная природа, требует прежде всего изучения для своего разумного использования, а завоевание — это варварский акт, сопровождаемый разрухой и даже уничтожением.

Афанасий Захарович недавно побывал на Магнитке, там встречался с англичанами и узнал от них, что известный всему миру писатель Герберт Уэллс выступил с докладами и статьями, в которых с тревогой писал: бурный рост техники может привести к очень резким переменам природной среды, а это таит угрозу для существования самого человека. Так же, как вымерли многие виды животных, не сумев приспособиться к изменениям биологической среды, так же может погибнуть и человек, разница только в том, что он, развивая технику, создает сам же невыносимые для своей жизни условия. В мысли этой есть своя доля истины, и об этом мы с Афанасием Захаровичем много спорили. Он придерживается мнения, что в России развитие техники еще только началось, она еще не достигла того совершенства, какое необходимо для свободной, облегченной деятельности человека: еще много пота, много ручного труда, много вредных отходов. А высшая техника предполагает труд без усилий и ядовитых извержений. Однако ж предупреждение Уэллса надо учесть. Развитие техники и в самом деле не имеет предела и может быть обращено и на благо человеку, а может, и во вред. Потому и нужен серьезный контроль над ее усовершенствованием.

Мост мы построили раньше срока. Был митинг, торжество. Мне очень не хотелось покидать здешние места, расставаться с Прасоловым, но тут случились непредвиденные события. Афанасий Захарович пришел ко мне как-то ночью. Вид у него был встревоженный, он попросил воды и сразу же заговорил о том, чтобы я быстрее собирался и уезжал. Лучше бы даже сейчас, ночью. Я попросил у него объяснений. Прасолову не хотелось их давать, но он все же сообщил, что вчера вызвали Нового в Свердловск. Сегодня же поздно вечером Афанасий Захарович узнал, что директор арестован. За что — он и сам не знает. Много всяких тревожных слухов. Я тогда спросил: какое же это имеет отношение ко мне? Прасолов сказал, что у него есть серьезные опасения. Дело в том, что ему случайно удалось узнать, что на меня пошла в Свердловск нехорошая бумага: будто я во вредительских целях применил на мосту в некоторых местах вместо клепки электрическую сварку и мост непременно рухнет. Это сущая чепуха! И Афанасий Захарович отлично понимает — чепуха, конечно. Не может этот мост рухнуть. Но… Уж больно тревожное время, и может быть серьезная беда. Он тут же осведомился: не нуждаюсь ли я в деньгах? В них я не нуждался, потому что получил расчет и премию за мост. Он и посоветовал мне ехать в Ташкент, дал адрес своих добрых знакомых. Мы в спешке попрощались, у него были слезы на глазах, и он все повторял: ах, как жаль, как жаль! О себе он не думал, хотя у него здесь семья. Я сказал ему: может, и он бы поехал со мной? Прасолов удивился: зачем? Ему тут верят, и он верит, что ничего худого с ним не случится. Я ему напомнил, что и Новый в это же верил, но Прасолов возразил: Новый — хозяйственник, а он инженер; у хозяйственника всегда можно отыскать разные упущения, а инженер их не допустит.

Может быть, мне и не надо бы обо всем этом тебе писать, Верочка. Но тогда ты не узнаешь, почему я вдруг покинул Урал. Я прерываю письмо. Подъезжаем к станции. А на ней — огромный базар. Я очень люблю привокзальные базары, надо сделать закупки, чтобы хватило на обед и ужин…

Ох, как вкусно пахнет в вагоне печеным хлебом, солеными огурцами и картошкой! Все запаслись продуктами, едят, пьют, стали говорливы и шумливы. Представляешь, сейчас на станции со мной произошел такой случай. Покупаю огурцы. Очень хороший засол, с чесночком. Подходит человек в военном. Пробует тоже эти огурцы, потом поворачивается ко мне, говорит строго: а я вас знаю, видел. Но мне-то он не знаком. Я и отвечаю: наверное, вы ошиблись. Нет, говорит, я не ошибаюсь, видел я вас, только не могу вспомнить где. Тогда я ему в ответ: странно. А он строго так, хмуро: нет, не странно — подозрительно! Вот какое слово ввернул, да так, что мне и в самом деле не по себе стало. А что подозрительно-то? Поди разберись. Хорошо, в это время гудок прогудел и все кинулись к вагонам… Тревожно, очень тревожно мы живем.

Милая, славная Верочка! Где ты? Так не хватает мне тебя, твоих слов, твоего взгляда. Подай о себе весточку, я живу в постоянном беспокойстве о тебе. Я люблю тебя, Верочка. Пиши мне. Володя».

7 декабря 1940 года.

«Славная, любимая моя! Черт меня занес в этот таежный поселок и не выпускает: долго шли дожди, дороги и тропы развезло, ни проехать, ни пройти. Надо ждать, когда скует морозом землю, выпадут снега, и тогда уж по санному пути постараюсь добраться до Иркутска. Здесь прокладывали большую трассу и, конечно же, нужны были мосты. Я поставил три. Тут мне изрядно пришлось голову поломать, потому что прежде таких бревенчатых мостов я не ставил. Но вроде бы все получилось, и не так уж плохо. Места здесь богатые, но работать было трудно. Намаялись мы порядком и от гнуса страдали. Я не думал, что здесь бывает так жарко, заливаешься потом, а эта проклятая мошка тебя жрет. Но зато народ тут на работу злой. Мастера есть великие, дело с ними приятно иметь.

В душе моей возникают, как мираж, самаркандские видения. Волосы твои пахли солнцем, и вся ты лучилась. Сейчас мне кажется, что даже по ночам от тебя исходил свет. Как жаль, что так быстро пролетели те две недели. А иногда я думаю, что длилось это все долго, безумно долго, может быть, половину жизни… Ну зачем тебе нужно было уходить в пустыню, искать какую-то серу? Разве без тебя бы ее не нашли?

Уходит наша жизнь, уползают дни. Не вернуть. А в мире все тревожнее, в воздухе звенит войной. Даже сюда, в эту глухомань, долетают ее раскаты. Люди чувствуют беду.

Мой хозяин Островерхов, старый охотник, на лице его глубокий шрам, след от удара медвежьей лапы, говорил мне вчера: мол, неладное творится, и японцу веры нет, и германцу. А у соседей не вернулся сын с финской войны, служил в лыжном батальоне. Пришла повестка, а потом письмо от товарищей, что погиб он, когда ходил в разведку, и скосила его пуля „кукушки“ — так они называли финских снайперов, прятавшихся в ветвях деревьев. Может быть, минует нас эта горестная чаша? Пронесет грозу стороной?.. Нет, надежды слабы! Об этом и мужики толкуют в поселке.

Нам бы работать сейчас да работать. Так многое мы бы могли сделать!..

После Самарканда, после встречи с тобой мне захотелось вернуться к тому, с чего я когда-то начинал, — к горному делу. Слишком уж растравила ты мое воображение. Как все же удивительно складывались познания человека: много веков ходил он по земле, но взгляд его был обращен больше в небо, чем в недра. Наблюдая за светилами, он открыл закономерности движения планет, закон всемирного тяготения и теперь пытается проникнуть в тайны иных миров. Но что знает человек о том, что творится в глубинах земных? Выведены ли некие всеобщие законы создания драгоценных металлов? Как хорошо, что сейчас вы так настойчиво стали изучать глубинные земные процессы. Наука о недрах — наука будущего. Счастлив тот, кто серьезно занимается ею. Здесь я завидую тебе, Верочка. И горжусь, что нашла ты для себя такое великое дело. Только бы успеть тебе, только бы успеть…

Мир преображается на наших глазах. Правда, все еще перепутано, перемешано. Здесь у нас хлещет дождь, грязь, бездорожье, жуткая глушь. Но стоит сесть в самолет… Это ведь подумать сейчас странно, что в начале прошлого века, когда появились паровозы, английский парламент утвердил билль, предлагавший огородить высокими заборами железную дорогу, чтобы поезда, несущиеся со скоростью, не сеяли паники среди населения… Как бы я хотел сейчас, чтобы лопнуло пространство и я бы оказался на лестничной площадке, возле дверей квартиры, где ты живешь! У вас смешной звонок, он не звенит, а тарахтит, как трактор. Но я его люблю.

Тебя, конечно, может удивить, как оказался я в поселке, в стороне от трассы, которую мы же и прокладывали. А тут ничего удивительного нет. Меня затащил сюда хозяин избы Островерхов. Он на строительстве моста был в бригадирах. Уговорил: поедем, отдохнешь у нас, отойдешь от дел. Я поддался. Ну а уж тут он мне рассказал, почему решился меня увезти на лошадях в поселок. Дело в том, что мне пришлось столкнуться с бухгалтером нашим Касьяновым. Ко мне обратился рабочий Гиматулин: что-то неладное у него с заработком. Рабочий он славный, под Иркутском у него большая семья, пятеро ребятишек. Я потребовал у Касьянова ведомости и вскоре выяснил: Гиматулина и других рабочих, у которых не все хорошо с грамотой, обсчитывают. Пригласил к себе Касьянова. Такой щуплый на вид, побитый жизнью, глазки маленькие. Я ему указал, чтобы он дела свои исправил, с рабочими расплатился, а если не захочет — тогда придется в суд подавать. Он покорно согласился, извинился. Мол, скверно и в самом деле получилось. А ночью сбежал. Мы потом еще полтора месяца работали, и нам прислали нового бухгалтера. Когда мост был наконец возведен, Островерхов и уговорил меня с ним ехать. Только в поселке объяснил: слышал от людишек, что Касьянов обещал со мной рассчитаться. Островерхов не сомневался, что этот щуплый человек обещание свое выполнит. Он говорил мне: я таких знаю, они только обидой сыты бывают. Он ведь, этот Касьянов, и в тюрьме сидел, и по морю плавал, может, и не одну душу загубил, это он сейчас старый стал и на вид такой тихий. И в самом деле никогда не подумаешь, что у Касьянова за плечами такая жизнь.