Бегством спасаясь,
В зарева блеске
Видели мы:
Гневные боги
Шли нам навстречу.
Ростом до неба,
Страшно шагали
В облаке дыма.
Было ли это
Вправду, иль только
Нам средь смятенья
Вообразилось, —
Нам неизвестно. Но эта вот, эта
Тварь перед нами,
Это не снится.
Мы бы могли ее
Пощупать руками,
Если б не страх
И не отвращенье.
Форкия дочь —
Ты, но которая?
Ибо их трое,
Вместе владеющих
Глазом одним
И единственным зубом.
Как же ты, пугало,
Смелость имеешь
Рядом с прекрасною
Вещему взору
Феба являться?
Стой себе, впрочем.
Он к безобразью
Невосприимчив,
Как солнце не видит
Отброшенной тени.
Нас же, несчастных,
Судьба заставляет
Сносить терпеливо
Близость уродства.
Так слушай, бесстыдница,
Наше проклятье!
За дерзость явленья
Будь с бранью отвержена
Устами счастливиц,
Которых боги
Создали краше.
Стара и все же не стареет истина,
Что красота несовместима с совестью
И что у них дороги в жизни разные.
С давнишних пор их разделяет ненависть.
Когда случайно встретятся противницы,
Друг другу спину повернуть торопятся
И врозь идут: стыдливость опечаленно,
А красота с победоносной дерзостью,
Пока ее не скроет сумрак Оркуса
Иль зрелый возраст не научит разуму.
Приплыв с чужбины, чужестранки грубые,
Вы подняли тут крик по-журавлиному,
Когда, крича нестройно и пронзительно,
Они летят над головою путника.
Он вверх посмотрит на станицу шумную,
Потом, забыв про них, опустит голову,
И журавли своим путем потянутся,
А он своим. Вот так и с вами станется.
Кто вы такие, что в жилище царское
