Станут вокруг камыши, зашуршат, зашепчутся
с ветром:
«А Мидас-то, Мидас! Даром, что царь, – долгоух!»
Мне же безмерно тяжеле блюсти чудесную тайну,
Льется легко с языка то, что теснилось в груди.
А ни одной не доверишь подруге – бранить они будут;
Другу доверить нельзя: что, коль опасен и друг?
Роще свой поведать восторг, голосистым утесам?
Я не настолько же гон, да и не столь одинок!
Вам, гекзаметры, я, вам, пентаметры, ныне поверю,
С нею как радуюсь дню, ею как счастлив в ночи!
Многим желанна, сетей она избегает, что ставит
Дерзко и явно – кто смел, тайно и хитростно —
трус,
Мимо пройдет, умна и легка: ей ведома тропка,
Где в нетерпении ждет истинно любящий друг.
Медли, Селена! Идет она! Как бы сосед не заметил…
В листьях, ветер, шуми – в пору шаги заглушить!
Вы же растите, цветите, любезные песни! Качайтесь
В тихом трепете лоз, в ласковой неге ночной —
И болтливым, как тот камыш, откройте квиритам
Тайну прекрасную вы взысканной счастьем четы.
Эпиграммы
Так поэты, – сам взгляни! – Тратят деньги, тратят дни.
1
Жизнь украшает твои гробницы и урны, язычник:
Фавны танцуют вокруг, следом менад хоровод
Пестрой течет чередой; сатир трубит что есть мочи
В хриплый пронзительный рог, толстые щеки
надув.
Бубны, кимвалы гремят: мы и видим мрамор
и слышим.
Резвые птицы, и вам лаком налившийся плод!
Гомон вас не спугнет; не спугнуть ему также Амура:
Факелом тешится всласть в пестрой одежде божок.
Верх над смертью берет избыток жизни – и мнится:
К ней причастен и прах, спящий в могильной
тиши.
Пусть же друзья обовьют этим свитком гробницу
поэта:
Жизнью и эти стихи щедро украсил поэт.
2
Только лишь я увидал, как ярко солнце в лазури,
Как венком из плюща каждый украшен утес,
Как виноградарь усердный подвязывал к тополю лозы,
Только лишь ветром меня встретил Вергилия
край, —
Тотчас же к другу опять примкнули музы, и с ними
Прерванный наш разговор я как попутчик повел.
3
Все еще милую я сжимаю в жадных объятьях,
Все еще к мягкой груди грудь моя льнет потесней,
Все еще, голову к ней положив на колени, гляжу я
Снизу любимой в глаза, милые губы ищу.
«Неженка! – слышу упрек я. – Так вот как дни ты
проводишь!»
Плохо я их провожу! Слушай, что сталось со мной!
Я отвернулся, увы, от радости всей моей жизни,
Нынче двадцатый уж день в тряской карете
тащусь.
Мне веттурино перечит, и сборщик пошлины
льстит мне,
В каждом трактире слуга лжет и надуть норовит.
Чуть лишь от них захочу я избавиться – схватит
почтмейстер: 
