Инна Проскуряк – Слепой свидетель (страница 2)

— Скажите, после нападения Кречетов пытался с вами связаться? Письма, звонки, через третьих лиц?

— Нет. Тишина. Одиннадцать лет тишина. Я думала, он умер. Или сидит где-то. А он, выходит, просто ждал.

— Чего ждал?

Она повернула голову ко мне. Впервые за весь разговор — прямо к лицу, как будто видела. Белёсые глаза смотрели сквозь, но поза была точная.

— Этого я тоже не знаю, майор. Но если вы его найдёте, спросите. Обязательно спросите.

— Спрошу.

Она встала, давая понять, что разговор окончен. Я поднялся следом. В коридоре, уже обуваясь, заметил на стене фотографию в рамке. Единственную. Мальчик лет семи, смеётся, держит в руках бумажный кораблик. Снимок сделан до всего.

— Это Кирилл? — спросил я.

— Да. Ему там шесть. За месяц до того, как...

Она не договорила. Я и так понял.

— Мария Викторовна, я ещё зайду. Если что-то вспомните, позвоните.

Я протянул визитку. Она взяла, не глядя, провела пальцами по краю — считала формат.

— Тут телефон шрифтом Брайля не напечатан, майор.

— Я продиктую. Запомните?

— Диктуйте.

Я продиктовал. Она кивнула и закрыла дверь.

В машине я долго сидел, не заводя двигатель. Смотрел на окна третьего этажа. Там, за стеклом, двигался силуэт — Мария поливала герань. Обычный бытовой жест. Рутина. Одиннадцать лет рутины в квартире, где тебе выкололи глаза.

Участковый, который отмахивался от заявлений. Кречетов, который вернулся без видимой причины. Пацан, который в шесть лет видел то, что не должен был видеть. А теперь ему семнадцать, и он молчит.

Я завёл двигатель.

«Аура» ждала меня в участке. У неё явно было что сказать.

Глава 2

Участкового звали Рябов Олег Станиславович. Пятьдесят четыре года. На пенсии. Живёт в Чкаловском, в частном секторе.

Эти данные мне скинул Серёжа через полчаса после моего звонка. Ещё через час я уже парковался у покосившегося забора из профлиста. Дом — старая кирпичная коробка под шиферной крышей. Во дворе — пустая собачья будка, на верёвке висело заледеневшее полотенце. Калитка открыта.

Рябов колол дрова. Увидел меня, отставил топор к поленнице, вытер ладони о ватник. Взгляд спокойный, оценивающий. Бывший опер, даже пенсионный, чует коллегу за версту.

— Майор Метростроев, — я показал удостоверение.

— В отставке уже, майор, — он кивнул на удостоверение, даже не всматриваясь в корочку. — Чего надо?

— 2013 год. Самойлова Мария Викторовна. Три заявления от неё на бывшего мужа. Вы были участковым на том участке.

Рябов замер. Руки опустил. Пауза — три секунды. Достаточно, чтобы понять: помнит.

— Проходи, — он кивнул на дом. — Чайник поставлю.

Внутри пахло старым деревом и табаком. Кухня крохотная, но прибранная. Рябов жил один — ни женских вещей, ни фотографий. Только кружка с гербом МВД на полке.

Он налил чай, сел напротив, закурил.

— Самойлова. Да, помню. Что с ней?

— Жива. Слепая. Кречетов объявился в Омске спустя одиннадцать лет.

Рябов затянулся, выпустил дым в форточку.

— Я знал, что он вернётся. Такие всегда возвращаются.

— Почему?

— Потому что им мало того, что они сделали. Им нужно закончить.

Он потушил сигарету, хотя она ещё дымила. Пальцы дрожали — не от возраста, от нервов.

— Ты за мной приехал, майор? Спрашивай. Только быстро. У меня давление.

— Вы трижды принимали заявления от Самойловой. Трижды не дали делу ход. Почему?

— Потому что мне сказали не давать.

Я отставил кружку.

— Кто?

— Мой начальник на тот момент. Подполковник Зарубин. Сейчас он уже в области, вроде, или уволился. Не знаю точно. Он вызвал меня после второго заявления и сказал: «Кречетова не трогай». Прямым текстом. Я спросил — почему. Он ответил: «Потому что он не просто бывший муж. У него есть друзья. Серьёзные люди. Ты молодой, хочешь до пенсии дослужить — не лезь».

— И вы не полезли.

— Я пытался, — он резко поднял голову. В глазах что-то вспыхнуло. — Ты думаешь, я спал спокойно? Я к ней домой ходил. Говорил: «Мария, уезжай. Хоть куда. В деревню к родне. Сними квартиру. Он тебя убьёт». А она: «Куда я с ребёнком? У меня ничего нет». И смотрела на меня, как... как на последнюю надежду. А я уходил.

Он замолчал. Смотрел в стену.

— А потом я узнал, что он с ней сделал, и... — он махнул рукой.

Табу. Я молча кивнул. Он понял.

— Фамилия Зарубина есть в деле? — спросил я.

— Должна быть. Он неофициально приказывал, но заявления-то лежат в архиве. Я их не уничтожал. Боялся. Думал, когда-нибудь пригодятся.

— Пригодились.

Я встал, достал из кармана диктофон — старый, но рабочий.

— Олег Станиславович, я запишу ваши показания. Официально. Вы готовы?

Он посмотрел на диктофон. Потом на меня.

— А смысл? Меня же не посадят. Срок давности.

— Я не сажать вас пришёл. Я хочу понять, кто крышевал Кречетова. И крышует ли до сих пор.

Рябов кивнул. Я включил запись.

Через двадцать минут я выходил из дома с флешкой в кармане. На ней — признание, которое стоило одиннадцати лет темноты для Марии Самойловой. И новая зацепка: Зарубин. Если жив, если на свободе — он мой следующий визит.

В машине звякнул ноутбук. «Аура» прислала короткий пакет:

*Камеры «Безопасный город». Перекрёсток Нефтезаводская — 22 Апреля. Объект зафиксирован вчера, 17:42. Направление движения — в сторону Чкаловского посёлка. Вероятность совпадения — 91%.*

Я перечитал сообщение дважды.

Чкаловский посёлок. Тот самый, где живёт Рябов.

Кречетов вернулся не просто в Омск. Он начал обходить старые связи. Или старых свидетелей.

Я набрал Рябова. Длинные гудки. Пять. Десять.