Инна Проскуряк – Слепой свидетель (страница 4)

Пауза. Кирилл у стены напрягся. Я заметил, как у него дёрнулась щека.

— Не вся, — сказала Мария.

— Расскажите.

— Зачем? Что это изменит?

— Поможет понять, зачем он вернулся.

Она вздохнула. Пальцы снова сжались.

— Хорошо. Слушайте. Только не перебивайте. Я один раз это скажу, и больше никогда.

Я сел на корточки напротив неё. Чтобы быть на одном уровне. Чтобы она слышала, что я рядом, а не сверху.

— Он пришёл около восьми. Я открыла. Он был спокоен. Не кричал, не угрожал. Просто сказал: «Давай чай попьём, поговорим о будущем». Я поверила. Поставила чайник. Кирилл был в комнате, играл. Витя сел за стол, смотрел на меня и улыбался. А потом сказал: «Ты знаешь, что я тебя никогда никому не отдам? Знаешь, да?» Я ответила — мы уже в разводе, Витя. У тебя своя жизнь, у меня своя. Он встал и ударил. Один раз, в челюсть. Я упала.

Она говорила ровно, будто зачитывала чужую историю.

— Потом он перевернул меня на спину, сел на грудь. У него в руке был нож — мой собственный кухонный, я им овощи резала. Он сказал: «Ты на других мужиков смотришь. Я это знаю. Ты думаешь, я слепой? Нет, Маша. Слепой будешь ты». И начал. Сначала правый глаз. Потом левый. Я кричала. Кирилл стоял в дверях и смотрел. Витя ему сказал: «Смотри, сынок, что бывает с теми, кто предаёт». А потом... потом всё. Темнота.

Я молчал. Сзади раздался голос Кирилла — тихий, сдавленный:

— Я не просто смотрел. Он заставил меня считать.

Я обернулся. Парень стоял всё так же у стены, но теперь руки висели вдоль тела, а глаза стали пустыми, как у матери.

— Что считать?

— Удары. Он говорил: «Считай, сынок. Раз, два, три». Я считал. До восьми. На восьмом мама перестала кричать. Он остановился, вытер нож о её платье и ушёл.

Тишина в прихожей стояла такая, что я слышал, как на кухне капает вода из крана.

— Ты давал показания тогда, — сказал я. — Почему этого не было в протоколе?

— Потому что следователь не спрашивал. А психолог сказала — не надо травмировать ребёнка. Мол, я и так в шоке, пусть просто подпишет, что подтверждает.

— И ты подписал.

— Мне было шесть. Я хотел, чтобы всё закончилось.

Я кивнул. Встал. Посмотрел на Марию. Она сидела неподвижно, только по щеке медленно сползала слеза — редкая, скупая, словно организм забыл, как плакать, и выдавливал влагу по капле.

— Мария Викторовна. Кирилл. То, что вы мне сейчас рассказали, останется здесь. Я использую это, чтобы понять его логику. Но в суде вам придётся повторить. Если дойдёт до суда.

— Дойдёт? — спросил Кирилл.

— Я сделаю всё, чтобы дошло.

Парень посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

— Тогда я повторю. Я всё помню. Каждый удар.

Я попрощался и вышел на лестничную клетку. Прислонился к холодной стене. Внутри что-то гудело — не ярость, нет. Ярость мешает. Это было что-то другое. Холодное, как апрельский лёд во дворе.

Мальчик считал удары.

Восемь.

Я достал телефон и набрал Гордеева.

— Серёжа, мне нужно всё, что есть на Зарубина. Финансы, звонки за последний месяц, передвижения. И ещё — подними данные по Ростовке. Завтра я туда еду.

— Понял. Вань, ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Работаем, Серёжа. Потом поговорим.

Я спустился к машине. Завёл мотор. Нужно домой. К Веронике. К Угольку. К Алисе, которая ждёт торт.

Но перед этим — ещё одно дело. Я достал из бардачка фотографию, которую забрал у Рябова. Личный состав УМВД, 2012 год. Кречетов улыбается в объектив.

Завтра я покажу этот снимок Зарубину. И посмотрю, как быстро исчезнет улыбка с лица его бывшего коллеги.

Глава 5

Домой я добрался к одиннадцати. В окнах горел свет — Вероника не спала. Ждала.

Я поднялся на свой этаж, открыл дверь. В коридоре меня встретил Уголёк — чёрный щенок с белой кляксой на груди, который за два месяца вымахал в небольшую лошадь. Он ткнулся мокрым носом в ладонь, завилял хвостом, едва не сбив с тумбочки зонт.

— Тихо, тихо, — я потрепал его за ухом. — Всех соседей разбудишь.

Вероника вышла из кухни. Домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок. Уставшая. Красивая. Моя.

— Ты обещал в девять.

— Появился труп.

— У тебя каждый день появляется труп, Ваня.

Я промолчал. Прошёл на кухню, сел за стол. Вероника поставила передо мной тарелку — макароны с котлетой. Разогретые. Она всегда оставляла ужин, даже если я говорил «не жди».

— Алиса спит? — спросил я.

— Спит. Но перед сном спросила, когда папа Ваня придёт и будет ли торт.

— Будет. Завтра. Или послезавтра.

— Ты каждый день это говоришь.

Я отложил вилку. Посмотрел на неё.

— Вероник, у меня сейчас сложное дело. Очень. Я не могу бросить.

— Ты никогда не можешь бросить. В этом и проблема.

Она села напротив, обхватила ладонями кружку с чаем. Взгляд прямой, спокойный. Так смотрят не на врага — на партнёра, с которым давно пора сверить часы.

— Ваня, я не прошу тебя уволиться. Я прошу иногда приходить раньше, чем дочь засыпает. Она растёт. Она запоминает. И запоминает она не торты, а то, что тебя нет.

— Я знаю.

— Знаешь — сделай.

Пауза. Уголёк подошёл к миске, громыхнул ею об пол — пустая. Я встал, насыпал корм. Вернулся к столу.

— Завтра еду в область. К бывшему подполковнику, который покрывал убийцу. Если повезёт — вернусь к вечеру. Если нет...

— Не продолжай. Я сама закончу. Если нет — ты опять позвонишь в одиннадцать и скажешь «прости».

Она встала, подошла сзади, положила руки мне на плечи. Я накрыл её ладонь своей.

— Я справлюсь.

— Ты всегда справляешься. Только иногда мне кажется, что ты справляешься один. А я здесь. Я тоже здесь, Ваня.