Инна Фидянина-Зубкова – Полеты на Марс и наяву, или Писатель-функционал (страница 23)
– Для всех.
– О как! Ты хочешь сказать, что пипл схавает всё?
Иван помотал головой:
– Не так.
Деймос-ПВО спрыгнул на пол:
– А как?
– Я вроде бы пишу для аудитории от 6+ до 90+.
– Вроде у Мавроди, – передразнила пишущего трехмерная картинка. – А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее!
– Да блин, ну есть же книги, которые читают все, независимо от возраста: Дейла Карнеги, например, «Как перестать беспокоиться и начать жить», или «Незнайку на Луне» – все читали? Все. Или вот, учебник по физике. Да мало ли что! «Робинзона Крузо» ты же читал? И я тоже.
– Нет, не читал, я ничего не читаю. А вот мой хозяин читал, но у него другое мнение на этот счёт. Тебе озвучить?
Водкин кивнул. И Деймос-ПВО завелся на все сто:
– Кроме всех прочих делений целевой аудитории, есть тексты категории 6+ или категории 18+. Истории для одной ЦА будут неинтересны либо непонятны для другой. Есть идеи для категории 6+, и есть идеи для категории 18+. А есть еще деление ЦА по категории IQ: на тех, у кого коэффициент выше 70, и на тех, у кого ниже. И для этих категорий «IQ= 70−" и «IQ= 70+" тоже есть свои собственные идеи, понятные одним и совершенно не близкие и непонятные другим. Поэтому, как ни крути, а писатель должен всё же определиться и работать на одну целевую аудиторию. Вот такими критериями и оперируют издательства для издания той или иной книги. А все твои примеры – это чушь. У каждой приведенной тобой книги, есть своя и довольно четкая ЦА. А если ты вдруг решил в свои сорок лет взять и перечитать «Робинзона Крузо», значит,в твоей душе не умер романтик.
Иван почесал лоб:
– Романтик? Что-то я не слышал о такой целевой аудитории.
– Мда-с, не слышал, но она есть.
– Чудно! Ну да ладно. Хорошо, тогда так, свою книгу я пишу для категории мечтателей 12+, «IQ= 70−». А конкретно для функционалов от мала до велика, желающих с моей книгой отдохнуть, а не напрячься.
– Так, уже лучше, господин ученик, – тут он отвлекся, достал из своей груди срочно зашипевшую рацию, приложил её к уху, послушал доносящейся из неё скрежет и обрывки фраз, кивнул невидимому собеседнику, выключил рацию, засунул её обратно за пазуху и продолжил. – Ну а как тебе такая идея господина Пелевина: «Чтение – это всегда труд, чтение – это всегда работа, и это скорее авторы должны платить читателям за чтение их рукописей».
– Слишком много «это» в одном предложении, – опять заметил корявости речи собеседника неугомонный писака перекрестных плагиатов.
– Фу, Водкин, фу, мы же с тобой не на форуме ЭСКИМО! Оставь любимые дебильные поправки пользователям ресурса. Так как тебе идея Пелевина о том, что «авторы должны платить читателям за чтение их книг»?
– Да что тут скажешь, я и так всегда платил читателям: по шесть часов в день тратил на продвижение своего творчества в соцсетях. Разве мой коэффициент полезного действия ничего не стоит?
Деймос-ПВО с любопытством взглянул на оппонента:
– Да ты, я посмотрю, в этой Розгинской конторе, вскоре из лирика совсем переквалифицируешься в физика? Впрочем, как знаешь, но Пелевин и как физик непобедим, поскольку ты не сможешь предложить читателям идею «выгоднее и дороже», чем он. И заметь, я не сказал, что его идея будет для категории «IQ= 70-», ибо, что у него всегда есть и другая идея «выгоднее и дороже» первой, а именно для «IQ= 70+».
– Я ничего не понял, – честно признался Иван.
Да что там! Чего уж там кривить душой, он всё понял: Витя Олегич колет его за плагиат невидимыми иголками посредством светодиодного Деймоса-ПВО! На писателя-графомана вдруг навалилась депрессивная усталость, он посерел, пострашнел, опустил и без того немогучие плечи. И справившись таки с капсульной кофеваркой, налил себе чашечку кофе и несмело спросил, дабы увести в сторону запутанную и неприятную тему разговора:
– А как ты устроен? – он протянулся к Деймосу-ПВО, и прошел сквозь его призрачное тело, ничего не почувствовав, и вдруг затараторил. – Ничего! Пустота. Я так и знал, ты тоже пустота – Деймос Пустота. Ну здравствуй, брат. А я – Иван Пустота. И мы с тобой оба – лишь проекция Вити Олегича, его больное воображение. Как-то так.
Голограмма вскинула брови, подошла к Ивану и потрогала его разгоряченный лоб:
– О-о, далеко пойдёшь! Но насчет меня ты ошибся, я не пустота.
Деймос-ПВО поудобнее устроился на кофеварочной капсуле и начал:
Иван осторожно потрогал ладонь Деймоса-ПВО, легкие импульсы прошлись по его кончикам пальцев, и он захотел пожать эту искусственную руку, но не успел, его собеседник рассыпался мелкими сине-фиолетовыми искрами и исчез. Совсем исчез. Иван чуть не расплакался: здесь только что был друг, с которым можно было поговорить на интеллектуальном уровне и теперь его нет. Раз и нету! Писатель постоял, подождал… Но он был не дурак, он знал, что такие собеседники не возвращаются никогда.
– А-а! А-а-а! А-а-а-а! – заорал Иван от отчаянья с всё нарастающей амплитудой.
– Чего расшумелся? – недовольно заворчала капсульная кофеварка. – Вон, выйди на улицу, поищи себе в товарищи живых людей, ведь кто-то же топит для тебя эти гребаные батареи!
Но глаза писателя уже налились кровью, он медленно и еле шевеля губами произнес:
– Ты не понимаешь! Мне не нужны те, кто топит батареи, мне не нужны другие люди вообще. Мне нужен такой, как он. Пойми ты это, чайник!
– У-у, – тяжелый случай, обиделась супер-современная капсульная кофеварка. – А знаешь, что я тебе скажу, дурилка картонная, ты сам – голограмма, и имя твоё, поди, Фобос-ПВО. Пелевин создал вас обоих в честь единственных спутников Марса, а теперь сидит на своей красной планете и смеётся над тобой: «Ох-ох-ох, горемыка одиночка, ох-хох-хох!»
Ивану занехорошело, он взял стакан и почти пополз за водой, за горячей, за той самой, которую кто-то да грел для всей большой системы космодрома Восточный. Но кофейник уже разошелся не на шутку:
– Вот ты посмотри вокруг: в каком мире ты живешь, сечешь? А ведь так в реальности не бывает! Оглянись вокруг, идиот. Ну что ты видишь? А видишь ты совершенно пустой, но уже действующий космодром. Ты видишь то живых, то мертвых генералиссимусов. И твоё задание это дурацкое: описать настроение космонавтов – бред сивой кобылы! Ну и всё. Вот, скажи мне, как друг другу, можно пропить живого человека прямо в Новый год?
Иван обвел взглядом пространство вокруг себя, ещё одного «своего нового друга»… и понял, что в ином, то есть в правильном мире, он никогда не жил, и поэтому сравнивать ему было не с чем. А поэтому слова кофеварки показались ему жутким бредом. Но он махнул рукой и просто поправил «чайник»:
– Меня в суде проиграли, а не пропили. Обычное дело.
– В суде проиграли человека? Да ты в своем уме!
Иван родился, вырос и жил в этом необычном для «чайника» мире, писатель другого расклада и не знал. А откуда «чайнику» был известен другой расклад – вот это вопрос так вопрос! Но Иван не задал кофейной капсуле такого вопроса, потому что не понял, о чём она вообще говорит и куда клонит.
Человек (ну уж, какой был) развернулся, выключил свет и на ощупь пошел к компьютеру – описывать в своем произведении последние события. Он знал, что должен сделать это во что бы то ни стало. Так он был запрограммирован. Наверное. Не знаем точно. Не уверены.
Глава 11. Мертвый Шаньга
Следующий день встретил Водкина-Безделкина весьма неадекватно – откуда ни возьмись, нагрянул вечер, а не утро. Хотя ничего удивительного в этом не было: писатель писал чуть ли ни до рассвета, а потом спал как убитый. Но неадекватность вечера была не в его темнеющем пространстве, весьма логично и спокойно ложившимся на веки сумасбродного автора, а совсем в другом: пространство вокруг Водкина-Пелевина сотрясалось от глухих выстрелов:
– Бах-бах-бах! – они сопровождались боем разбитого стекла, и по всей видимости, гремели где-то рядом.
Иван и виду не подал, что испугался, лишь сердце его громко и предательски застучало:
– Бух-бух-бух! – и не было никакой возможности его унять.
Водкин прислушался, выстрелы доносились из столовой и сопровождались не только звяканьем стекла, но и добрым таким мужицким смехом вперемешку с задиристыми комментариями после каждого «бах-тарабах».
Писатель схватился за голову и подергал свои волосы: видимо, он хотел проснуться. Но не тут то было, выспался уже сынок! А посему сынок затих, притаился под одеялом и прислушался ещё. А после сделал уже более веселый вывод:
– Ну точно, это же Розгин и Шаньга! По бутылкам, что ли палят? Вроде как с глушителем. Идиоты! – и успокоив своё сердце, Иван откинул одеяло, встал и поперся в ванну. Он не спеша умылся, почистил зубы, оделся и вышел к гостям. Отшельник точно знал, что если здесь и сейчас его убьют, то он ни чуточку не расстроится. Ну а как иначе? Разве могут мертвые министры убить насмерть мертвого писателя?