Инна Фидянина-Зубкова – На стихи не навесишь замки (страница 54)

— Что-то мне, куманёк, нездоровится,

нездоровится, голова болит,

голова болит и в коленочке свербит! —

отказала кума

куму, вроде, навсегда.

А нагайка висит, нагайке чешется,

соскочила с гвоздя и плещется:

по душе гуляет, по бабьей.

— А теперь в постель и оладий!

— В постель так в постель, не спорю,

а оладьи сейчас сготовлю!

Вот так куму кума не отказала,

а с постели как встала, выпекала

оладушки золотистые,

поджаристые да ребристые,

вкусные, на здоровьице!

Пусть нагайка на стене успокоится.

Рассказываю всё как было:

родилась я, значит, училась,

не пила, никому не давала,

по тёмным дворам не гуляла,

любила папу и маму,

бабу Нюру, курицу, Ваню.

Вот с Ванюшей беда и вышла.

Чужой он был, то есть пришлый,

его во дворе невзлюбили:

не звали на праздники, били.

Я его пожалела,

накормила, помыла, одела

и на себе женила.

Так и жили от мыла до мыла:

работа, баня и дети,

а за детями не углядети!

Потом Ивана сильно побили

(в селе его не любили).

На моих руках он и помер.

Собрала я детей и в город —

не простила селянам обиды.

Теперь меня дома не видно:

я пью, гуляю, танцую,

по кабакам пирую

и Ваню своего поминаю.

За что убили? Не знаю.

А дети со школы в заводы,

нет мне больше заботы!

Сорок лет — совсем молодая,

весёлая, озорная,

в зубах, как всегда, беломора.

Вот так бегала я от позора

к позору совсем плохому —

нетрезвому, холостому.

Ты записывай, всё так и было:

мать меня не простила,

отец в свинарнике умер;

а как ветер на курицу дунул,

так и баба Нюра помёрла.

Собралась я, в деревню попёрла.

Приехала, села. Дома!

Завели мы с мамкой корову

и ещё долго жили:

много ели, водку не пили.

Нас на праздники звали,

но мы лишь руками махали.

Вы уж так как-нибудь веселитесь,

сами с собой деритесь!