Инна Федералова – Мое счастье свалилось с красной луны (страница 4)

– Ночное? – я усмехнулась. – Тогда, может, «Таэль»? Звучит как шепот луны.

Он замер. Потом медленно повторил, пробуя слово на вкус:

– Таэль…

На мгновение в его глазах вспыхнул незнакомый свет – как будто внутри него что‑то щелкнуло, встало на место.

– Да, – произнес он уже увереннее. – Это… подходит.

– Вот и отлично, – я хлопнула в ладоши. – Теперь у тебя есть имя. И, кстати, поздравляю с дебютом в номинации «Самый загадочный гость сезона».

– Это не имя, – вдруг сказал он. – Это… ключ.

– Ключ? – я наклонилась вперед. – От чего?

– Не знаю. Но чувствую, что когда я произношу «Таэль», что‑то внутри откликается. Как будто дверь чуть приоткрывается.

– Дверь куда?

– Туда, где я был до того, как оказался в Амуртэе.

Я сделала глоток нектара, обдумывая его слова.

– Ладно, Таэль, – сказала я, растягивая звуки его нового имени. – Раз уж ты теперь официально Таэль, давай договоримся: если вдруг вспомнишь что‑то важное, сразу говори. А если забудешь, как снимать это светящееся полотно… тоже говори. Помогу.

Он улыбнулся, на этот раз искренне.

– Обещаю. Хотя, кажется, я уже начинаю вспоминать кое‑что… странное.

– Странное? – я подалась вперед. – Например?

– Например, то, что я терпеть не могу чай с жасмином.

Я расхохоталась:

– О, это уже серьезно. Значит, ты точно не призрак. Призраки обычно равнодушны к чаю.

В этот момент за окном пролетела ночная птица, и ее крик слился с шепотом ветра. Озеро отразило полную луну, и в ее свете глаза Таэля казались двумя безднами, полными звезд.

А я подумала: «Так. Имя есть. Речь есть. Даже чувство юмора прорезается. Теперь осталось выяснить, кто он на самом деле – и почему мне кажется, что этот отпуск будет самым безумным в моей жизни».

Продолжая смотреть на Таэля, заметила: он постепенно расслабился: сначала в плечах, потом вытянул ноги, затем откинулся назад, опершись на локти. Его поза стала… вызывающе непринужденной. Набедренное полотно из лунного шелка едва сдерживало этот демонстративный разворот – звезды на ткани мерцали, подчеркивая каждую линию тела.

Я невольно отвела взгляд, потом снова посмотрела – и тут же поймала его усмешку. Он заметил мое смущение. И явно наслаждался этим.

– Таэль, – я постаралась говорить ровно, – может, чуть сдвинешь ноги? А то у меня ощущение, что я на приеме у… не знаю… бога бесстыдства.

Он медленно приподнял бровь, не спеша менять позу.

– Бога бесстыдства? – повторил он, растягивая слова. – Интересное определение. А что, по‑твоему, делает бога бесстыдства… богом?

– Ну, – я сделала вид, что обдумываю, – во‑первых, полное отсутствие стыда. Во‑вторых, умение заставить других чувствовать себя неловко. В‑третьих… – я кивнула на его позу, – вот это все.

Он рассмеялся – низко, с хрипотцой, и от этого звука по спине пробежали мурашки.

– А если я и правда бог? – спросил он, не сводя с меня взгляда. – Только забыл об этом?

– Тогда тебе стоит вспомнить еще и правила приличия, – парировала я, но голос слегка дрогнул.

Он наконец‑то чуть сдвинул ноги, но не из послушания – скорее из любопытства. Как будто проверял: насколько далеко я готова зайти в этой игре.

– Знаешь, – он вдруг стал серьезным, – кажется, я начинаю вспоминать, почему я здесь.

Я выпрямилась в кресле:

– И почему же?

– Моя… раскрепощенность. – Он произнес это слово осторожно, словно пробовал его на вкус. – Она им не нравилась.

– Им? – я подалась вперед. – Кому «им»?

Он нахмурился, будто пытался выхватить из тумана обрывки воспоминаний.

– Не знаю. – Его пальцы сжали край полотна. – Но помню… осуждение. Холодные взгляды. Слова о том, что я «нарушаю границы».

– Границы чего? – тихо спросила я.

– Приличий. – Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. – Или, может, законов. Не помню точно. Но чувствую: моя свобода – это то, что привело меня сюда. Или… то, за что меня сюда отправили.

Я молчала, обдумывая его слова. Бог бесстыдства, изгнанный за чрезмерную раскованность? Звучит как начало мифа. Или как оправдание для тех, кто просто не умеет держать себя в руках.

Но в его глазах было что‑то, не позволявшее отмахнуться от этой мысли. Что‑то древнее, мощное – и при этом уязвимое.

– Если ты и правда бог, – сказала я осторожно, – то, возможно, твоя «раскрепощенность» – не грех, а сила. Просто кто‑то решил, что она опасна.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде мелькнуло понимание – как будто я случайно коснулась истины.

– Опасна… – повторил он. – Да. Возможно. Но для кого?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ветра за окном. Озеро мерцало в лунном свете, отражая созвездия, а Таэль сидел, наполовину окутанный тенями, и выглядел одновременно как человек – и как нечто большее.

– В любом случае, – я попыталась разрядить атмосферу, – пока ты не вспомнишь все свои божественные обязанности, давай договоримся: в моем доме ты соблюдаешь хотя бы минимальные правила приличия. Особенно когда я пью чай.

Он снова улыбнулся – на этот раз по‑настоящему, без вызова.

– Обещаю. Но если вдруг я забуду… – он сделал паузу, – напомни мне. Мне нравится, как ты это делаешь.

Я хотела что‑то ответить, но осеклась. Потому что поняла: его смущающая откровенность – не просто каприз. Это часть его сути. И если он действительно бог бесстыдства, то, возможно, его «грех» – это всего лишь отражение нашей неспособности принять свободу.

Таэль откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди – лунный шелк мягко заиграл переливами. В его глазах снова заплясали озорные искорки.

– Знаешь, Сариэль, – протянул он с легкой ухмылкой, – ты сама не слишком‑то похожа на хранительницу приличий.

– Это еще почему? – Я приподняла бровь, делая вид, что оскорблена.

– Я слышал, как гости в зале шептали, – он слегка наклонил голову, словно вспоминая, – что ты владелица «Полуночного вихря». Места, где ночь становится музыкой, а музыка – откровением. Где люди сбрасывают маски и танцуют так, как не смеют при свете дня. Ты сама создаешь пространство, где раскрепощенность – не грех, а закон. Разве не так?

Я рассмеялась:

– О, так ты подслушивал чужие разговоры? И что же еще ты узнал из этих шепотов?

– Достаточно, чтобы понять: ты – дитя ночи, как и я. – Он наклонился вперед, и звезды на его полотне вспыхнули ярче. – Ты даешь другим право быть собой. А я… просто следую тому же закону.

– То есть ты оправдываешь свою вызывающую позу тем, что я сама поощряю свободу? – Я покачала головой, но не смогла сдержать улыбку. – Хитро. Очень хитро.

– Не оправдываю, – он понизил голос до шепота, – а констатирую факт. Мы с тобой из одного мира, Сариэль. Мира, где нет места стыду, если он мешает жить.

Я сделала глоток нектара, пытаясь собраться с мыслями. Его прямолинейность сбивала с толку – но в то же время будила любопытство.

– Ладно, допустим. – Я поставила бокал на столик. – Но тогда объясни: почему ты думаешь, что я «сражена твоей красотой»? Может, я просто пытаюсь быть вежливой с гостем?

Он рассмеялся – звонко, искренне, и этот смех сделал его неожиданно… человеческим.

– Потому что ты краснеешь. – Он указал на мое лицо. – Вот здесь, на щеках. И ты отводишь взгляд, когда думаешь, что я не замечаю. И еще… – он сделал паузу, – ты слишком часто смотришь на это полотно.

Я поперхнулась:

– Что?! Я… я просто…