Инна Баринова – Не та что ушла в монастырь (страница 7)

— Ваше слово... — она не доверяет ему.

— Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Обещаю.

Анна смотрит на него. Синие глаза, открытое лицо, лёгкая улыбка. Он кажется ей опасным и притягательным одновременно.

— Хорошо, — слышит она свой голос. — Один раз. В воскресенье. После службы.

Сергей улыбается — широко, искренне.

— Отлично. Я заеду в два.

Он разворачивается и уходит, насвистывая. Анна стоит на ветру, чувствуя, как её колотит. Она только что сказала «да». Она, которая всегда говорила «нет».

Она идёт домой и всю дорогу уговаривает себя: «Это просто прогулка. Я докажу себе, что мир не имеет надо мной власти. Я посмотрю на него — и отвернусь. Как Христос в пустыне». Она не понимает, что уже не отвернулась.

Воскресенье. Анна просыпается рано, идёт на раннюю литургию. Она стоит на службе, но мысли её далеко. Она выбирает, что надеть. В её гардеробе — только юбки ниже колена, водолазки, платки. Всё тёмное, серое, чёрное. Она смотрит на себя в маленькое зеркало. Она вдруг понимает: она хочет понравиться ему. Эта мысль вызывает панику. Она падает на колени перед иконой:

— Господи, прости меня! Я слабая, я грешная. Не дай мне упасть. Напомни мне, кто я.

Она достаёт из шкафа свою «монашескую» одежду — длинную чёрную юбку, серый свитер с высоким воротом, чёрный платок. Она одевается так, чтобы выглядеть как можно менее привлекательной. Перед выходом она замечает на столе коробку конфет «Птичье молоко» — ту самую, что подарила Зинаида Ивановна. Она кладёт несколько конфет в карман. Просто так. Она выходит из дома в чёрном, с платком на голове, с иконой святителя Николая в кармане. Она готова к битве.

Сергей встречает её у подъезда. Он в джинсах, тёмно-синем пуховике, без шапки. Смотрит на её одежду и молчит. Никаких комментариев.

— Куда поедем? — спрашивает Анна.

— Сюрприз.

Они едут в городской парк. Анна не была здесь много лет. В детстве мать водила её на аттракционы, но после ухода отца эти поездки прекратились. В парке — зима, деревья в инее, дорожки посыпаны песком. Мало людей. Сергей ведёт её к пруду, где плавают утки.

— Любишь уток? — спрашивает он.

— Не знаю. Никогда не думала.

Он покупает в ларьке пакет с хлебом и протягивает ей. Анна кидает крошки уткам. Утки с криком сбегаются. Она невольно улыбается.

— О! — Сергей замечает. — А ты говорила, что не улыбаешься.

— Я не говорила.

— Глазами сказала.

Она замолкает. Ей неловко, но почему-то не страшно.

Они идут по аллее. Сергей рассказывает о себе: армия, работа в ГАИ (скучно, но платят неплохо), мать, которая «заела» своим хождением в церковь. Он говорит легко, без напряжения. Анна слушает и понимает, что он простой. Не злой, не сложный. Просто человек, который живёт так, как живётся.

— А ты? — спрашивает он. — Почему в монастырь?

— Призвание.

— А по-человечески? Не по-церковному?

Анна молчит. Она не знает, как сказать «по-человечески».

— Боишься, — вдруг говорит Сергей.

— Чего?

— Жизни. Мужчин. Себя. Поэтому и прячешься.

Анна останавливается.

— Вы ничего не знаете.

— Знаю. Ты из тех, кто боится жить. Вместо того чтобы жить, ты молишься. Вместо того чтобы любить, ты прячешься за Бога.

— Не смейте говорить о Боге.

— А я о тебе говорю. О тебе, Анна. Ты живая. Я вижу, как ты смотришь на уток, как ты улыбнулась. Ты живая. Зачем ты убиваешь себя?

Анна чувствует, как слёзы подступают к глазам. Она не хочет плакать. Не при нём.

— Отвезите меня домой, — говорит она.

— Анна...

— Домой.

Они едут молча. Сергей не включает музыку. Анна сидит, сжавшись, глядя в окно. Она чувствует себя раздетой. Не физически — он не прикасался к ней. Но он увидел то, что она прятала годами. Он сказал вслух то, что она не решалась сказать себе: «Ты боишься жить». Она ненавидит его за это. И она благодарна ему за это. И это разрывает её. Машина останавливается у её дома. Анна выходит, не прощаясь.

— Анна, — Сергей выходит следом. — Я не хотел тебя обидеть.

— Вы меня не обидели. Вы меня... — она не находит слова.

— Что?

— Вы меня сбили. Я всю жизнь строила себя, а вы пришли и за один день...

— Не за один день. Я уже две недели пытаюсь до тебя достучаться.

— Зачем? Зачем я вам?

Сергей смотрит на неё. Долго. Потом говорит:

— Потому что ты настоящая. Все вокруг играют роли, а ты — нет. Ты искренняя, даже когда ошибаешься.

Анна смотрит на него. В его глазах — не похоть, не желание «завоевать». Что-то другое. Что-то, чего она не умеет называть.

— Мне нужно идти, — говорит она.

— Я знаю.

Она поворачивается и идёт к подъезду. На полпути останавливается. Достаёт из кармана конфеты «Птичье молоко». Возвращается, протягивает ему.

— Это вам. За... за прогулку.

Сергей берёт конфеты. Улыбается.

— Спасибо.

Анна уходит. Она не оборачивается. Но она чувствует его взгляд на своей спине.

Анна сидит на кухне, пьёт чай. Перед ней — духовный дневник. Она открывает его на чистой странице. Долго смотрит на пустую бумагу. Потом пишет:

«Сегодня я ходила на прогулку с Сергеем. Я хотела доказать себе, что мир не имеет надо мной власти. Я не доказала. Мир оказался сильнее. Я улыбалась уткам. Я слушала его рассказы. Я хотела, чтобы он смотрел на меня. Я дала ему конфеты. Какая же я глупая. Но я не упала. Я не позволила ему прикоснуться ко мне. Я осталась чистой. Значит, я сильнее, чем думаю. Господи, прости меня за эту слабость. Я больше не пойду на прогулки. Через две недели я уезжаю в монастырь. И тогда всё это останется в прошлом.»

Она закрывает дневник и убирает его под иконы. Перед сном она достаёт письмо игуменьи и перечитывает последнюю фразу: «Если решишь приехать — приезжай с открытым сердцем, а не с запертым на замок». Она не понимает, что её сердце сейчас открылось — на щелочку. И что эта щелочка уже не закроется. Она ложится спать. Перед сном шепчет:

— Господи, сохрани меня. Я Твоя. Только Твоя.

Она засыпает с мыслью о синих глазах.

Ей снится сон. Она стоит перед закрытыми воротами монастыря. В руках — ключ. Она пытается открыть ворота, но ключ не подходит.

Она оборачивается. Сзади стоит Сергей. В руках — второй ключ, другой.

— Ты ищешь не ту дверь, — говорит он.

Анна просыпается. Лежит в темноте, глядя в потолок. Понимает, что не знает, какая дверь её.