Инна Баринова – Не та что ушла в монастырь (страница 5)
— Что вам нужно?
— Просто поговорить. Вы какая-то... напряжённая. Я же ничего плохого не сделал.
— Я не хочу говорить. Я вообще не хочу знакомиться. Я готовлюсь к поступлению в монастырь, и у меня нет времени на... это.
— На что — «на это»? — он ухмыляется. — На общение? На дружбу?
— На мужчин. У меня есть Жених.
Сергей смотрит на неё с любопытством, как на забавный экспонат.
— Жених? А где он? В Бога, что ли, вы влюблены? — он смеётся. — Ну вы даёте. Ладно, не буду мешать. Но я всё равно приду.
— Не надо.
— Увидимся, Анна.
Он разворачивается и уходит, насвистывая что-то из рока. Анна стоит на ветру, дрожа, и не понимает, что сейчас произошло. Она заходит в подъезд, поднимается к себе, запирает дверь на все замки. И только тогда замечает, что всё ещё сжимает в руке икону святителя Николая, которую утром положила в карман.
Анна сидит на кухне, пьёт чай. Конфеты «Птичье молоко» лежат перед ней. Она съедает одну, потом вторую. Сладость не приносит утешения. Перед ней лежит письмо игуменьи. Она берёт его, переворачивает в руках. Конверт помялся, края залоснились от того, сколько раз она его трогала, не решаясь открыть.
Она думает о сегодняшнем дне. О розах, которые остались лежать на ограде. О синих глазах Сергея. О том, как её тело дрожало, когда он шёл за ней. Она ненавидит эту дрожь. Она ненавидит, что не может контролировать себя.
— Господи, — шепчет она. — Я не хочу этого. Я хочу только Тебя. Сделай так, чтобы он не пришёл. Сделай так, чтобы я была спокойна.
Она открывает письмо.
Почерк игуменьи — мелкий, чёткий, без единой помарки:
Анна перечитывает письмо три раза.
«Готово ли твоё тело?» — этот вопрос бьёт. Она не знает, готово ли её тело. Она даже не знает, что это значит. Она думает о Сергее. О том, как её тело отреагировало на него. Страхом. Но также — чем-то ещё. Чем-то, что она отказывается называть. Она кладёт письмо на стол, закрывает лицо руками.
— Я не побегу, — шепчет она. — Я не побегу от плоти. Я просто... я просто не хочу её иметь.
Она ложится спать, но долго не может уснуть. Ей кажется, что внизу, под окнами, всё ещё стоит чёрная машина. Она не смотрит в окно. Она боится увидеть.
Глава 7. Молитва о наваждении
5:30. Анна встаёт на час раньше обычного. Она решила усилить молитвенное правило. Она раскладывает перед собой: часослов, псалтирь, акафист Богородице, Иисусову молитву — 300 раз на чётках. Она встаёт на колени перед иконой. Пол холодный. Она не надевает тапки — пусть тело знает, кто здесь главный.
— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную.
Раз, два, три... Она старается не думать ни о чём, кроме слов. Но между десятым и двадцатым разом в голове всплывают синие глаза. Она сжимает чётки так, что дерево впивается в ладонь.
— Отойди, сатана.
Сорок первый, сорок второй... Она представляет, как слова молитвы становятся стеной вокруг неё. Непробиваемой. Белой. Каменной. На сотом разе она чувствует облегчение. Ей кажется, что она победила.
Анна приходит в лавку. В храме — служба. Она слышит пение и чувствует себя в безопасности. В 11 часов она выходит на улицу размять ноги. И видит Сергея. Он стоит у входа, оперевшись на капот своей чёрной машины. В руках — маленький пакет.
— Привет, монашка, — улыбается он.
— Здравствуйте, — Анна сухо кивает и идёт обратно в храм.
— Постой! — он догоняет её. — Я тебе шоколад принёс. Мама сказала, ты любишь «Птичье молоко». Вот.
Он протягивает пакет. Анна не берёт.
— Спасибо, но я не принимаю подарки.
— Это от мамы, а не от меня.
— Передайте маме спасибо. Мне нужно идти.
Она разворачивается. Сергей хватает её за руку.
— Стой. Почему ты от меня бегаешь?
Анна смотрит на его руку на своём запястье. Красные следы от пальцев. Она дёргается.
— Не трогайте меня.
Он отпускает, поднимает руки в примирительном жесте.
— Извини. Не хотел. Но ты правда странная. Я к тебе по-человечески, а ты...
— А я готовлюсь к поступлению в монастырь. У меня нет времени на... это.
— На что — «на это»? — он снова ухмыляется. — На то, чтобы быть живой?
Анна смотрит на него. В его глазах — не насмешка, а искреннее недоумение. Он правда не понимает, что делает не так.
— Простите, мне пора.
Она уходит в храм, заходит в лавку и запирает дверь. Через окно она видит, как Сергей стоит, смотрит на закрытую дверь, потом пожимает плечами, кладёт пакет на ступеньки и уезжает. Анна смотрит на пакет. Ей хочется выйти и забрать его. Не потому, что она хочет шоколад. А потому, что она хочет, чтобы он остался. Она не выходит.
Вечером Анна идёт на исповедь к отцу Николаю. Она стоит в очереди, перебирая в голове грехи: раздражалась на мать, ленилась, осуждала... Она не говорит о Сергее. Она не говорит о влечении. Она не говорит о том, что ночью, в полусне, представляла его руки на своём теле. Когда она подходит к аналою, отец Николай смотрит на неё внимательно.
— Что скажешь, Анна?
— Грешна, батюшка. Во всём.
— Это общее. А конкретное?
Она молчит. Слова застревают в горле. Как она скажет? «Батюшка, я хочу мужчину, хотя обещала себя Христу»?
— Я... я чувствую наваждение, — выдавливает она.
— Какое наваждение?
— Бесовское. Меня искушают... помыслы.
Отец Николай молчит. Потом говорит тихо:
— Анна, слушай меня. Не всё, что нам трудно, — от бесов. Иногда то, что мы называем «искушением», — просто наша человеческая природа, с которой мы не научились жить.
— Но я хочу быть бесплотной.
— Ты не бесплотна. Ты живая женщина. И это не грех.
Анна поднимает на него глаза. В них — отчаяние.
— Батюшка, я не хочу быть женщиной. Я хочу быть только душой.
Отец Николай вздыхает. Он накрывает её голову епитрахилью и читает разрешительную молитву. А перед этим шепчет: