Инна Баринова – Не та что ушла в монастырь (страница 3)
Анна молчит. Слова матери — «ты бежишь от жизни» — эхом отдаются в голове.
— Я не бегу, матушка. Я иду.
Серафима долго смотрит на неё. Потом переводит взгляд на фотографию мужа и сына, и Анне кажется, что в глазах игуменьи мелькает что-то, похожее на боль. Но это длится секунду.
— Ты знаешь, что монастырь — это не убежище. Это фронт. Здесь война идёт не на жизнь, а на смерть. Со своей волей, с плотью, с отчаянием. Здесь нет анестезии. Ты готова к войне?
— Готова.
— Ты даже не знаешь, что говоришь, — Серафима вздыхает. — Но я не буду тебя отговаривать. Приезжай через месяц. Поживёшь неделю, посмотрим. Если не сбежишь — будем говорить дальше.
Она протягивает Анне просфору и маленькое распятие:
— Иди. Молись. И запомни: Бог любит не тех, кто безупречен, а тех, кто не сдаётся.
Анна выходит из кельи с ощущением полёта. Она получила благословение. Её приняли. Игуменья сказала «приезжай». Она не слышит подтекста: «Если не сбежишь». Она слышит только «приезжай».
Вечерня в маленьком храме. Сёстры поют на клиросе. Анна стоит в углу, закрыв глаза, и чувствует, как голоса поднимают её. Она смотрит на иконостас. В центре — Спас в силах. Справа — Богородица, слева — Иоанн Предтеча. И — Архангел Михаил, тот самый, белый ангел. Анна шепчет: «Я иду к Тебе. Я почти пришла».
После службы — келейное правило. Анна ночует в паломническом доме, на жёсткой койке, под одним одеялом с двумя другими приезжими женщинами. Она не спит. Она смотрит в тёмный потолок и думает: о матери, которая останется одна; о платье тёти Гали, которое так и висит в шкафу; о водителе автобуса, который завтра повезёт её обратно в город.
И вдруг — страх. Холодный, липкий страх, который она не может объяснить. Он не о монастыре. Он о том, что до монастыря ещё нужно дожить. И в этом «до» есть что-то, чего она боится. Она начинает молиться. Молитва не идёт. Тогда она просто шепчет:
— Господи, забери меня поскорее отсюда. Забери в обитель. Не оставляй меня в миру. Я не справлюсь. Я знаю, что не справлюсь.
Это пророчество, которого она не понимает.
Глава 5. Сосуд чистый
Анна возвращается из монастыря в город. В автобусе, глядя на мелькающие за окном поля, она погружается в размышления о том, что для неё значит «быть чистой».
Анна сидит у окна. Рядом — полная женщина с авоськой, которая всю дорогу жалуется на зятя. Анна не слушает. Она смотрит на поля, и в её голове звучат слова из «Лествицы» Иоанна Лествичника, которые она выучила наизусть:
Она перебирает эти слова, как чётки. «Усвоение бесплотного естества» — вот что она хочет. Стать бесплотной. Победить своё тело, которое кажется ей предателем.
Взгляд падает на её руки, лежащие на коленях. Руки в ссадинах после коровника, ногти обкусаны (дурная привычка, с которой она борется). Женские руки. Руки, которые могут гладить ребёнка, держать мужскую ладонь, готовить ужин мужу. Она убирает руки в рукава кофты.
В 13 лет у неё первый раз начались месячные. Мать, увидев пятно на простыне, сказала: «Ну вот, теперь ты можешь родить. Береги себя, никто чужой эту простыню не увидит». Анна не поняла тогда, что значит «береги себя». Но она запомнила стыд. Стыд за кровь, за тело, за то, что теперь она «может родить».
В тот же день она нашла в интернете жития святых и наткнулась на историю святой Евгении, которая, спасаясь от насильника, молилась, и земля разверзлась под её ногами. Анна тогда подумала: «У меня нет такой веры. Земля не разверзнется. Значит, я должна беречь себя сама». Это была её первая сделка с Богом: я сохраняю чистоту — Ты защищаешь меня
Автобус въезжает в город. Анна смотрит на витрины, на людей, на парочки, держащиеся за руки. Её тело реагирует на это странным образом: сжимается. Она ненавидит эту реакцию. Она хочет быть равнодушной, как Серафима, но вместо этого чувствует то смутное, липкое волнение, которое всегда предшествует падению. Она вспоминает, как в 17 лет, когда она уже твёрдо решила идти в монастырь, ей приснился сон. Во сне мужчина — без лица, но с горячими руками обнимал её, и ей было хорошо. Она проснулась в ужасе, с ощущением, что её предали. Её собственное тело предало её. Она пошла к священнику на исповедь и, краснея до слёз, рассказала о сне. Старый священник (не отец Николай, а его предшественник) сказал:
— Это естественно, дочка. Ты живая. Не мучай себя.
Но Анна не поверила. Она решила, что священник её не понял. Она наложила на себя епитимью: спать на полу, без подушки, читать Псалтирь перед сном. Через месяц сны прекратились. Анна решила, что победила. Она не знала тогда, что сны не уходят. Они просто прячутся.
Анна выходит из автобуса и идёт пешком. В её голове выстраивается стройная система, которую она выносила годами:
Первый уровень: Девственность — это дар. Она получила его от Бога. Не отдать этот дар Христу — значит, украсть у Него то, что принадлежит Ему по праву.
Второй уровень: Тело — это храм. Если храм осквернён, Бог из него уходит. Она не хочет, чтобы Бог уходил.
Третий уровень: В браке девственность приносится в жертву любви — и это свято. Но если она выйдет замуж, она изменит Небесному Жениху. А измена — это грех.
Четвёртый уровень (самый тёмный): Если она потеряет девственность не в браке, она станет «сосудом скверным». Не просто грешницей — а вещью, которая была разбита и не подлежит восстановлению.
Она останавливается у светофора и ловит себя на мысли, что боится не греха, а того, что станет «бракованной» для Бога. Она гонит эту мысль. Она кажется ей кощунственной. Но мысль остаётся.
Три месяца назад. Анна пришла к отцу Николаю за благословением на монастырь. Разговор происходил перед алтарем после службы. Отец Николай (50 лет, уставший, с добрыми глазами и седой бородой) спросил её:
— Анна, а ты когда-нибудь влюблялась?
— Нет, батюшка. Я берегла себя для Бога.
— Это не ответ. Влюблённость не всегда зависит от нашей воли.
Анна молчала. Отец Николай вздохнул:
— Я боюсь за тебя, дочка. Не потому, что ты идёшь в монастырь. А потому, что ты идёшь туда со страхом. Ты боишься мира. Ты боишься мужчин. Ты боишься своего тела. Монастырь — это не место, чтобы прятаться. Это место, чтобы становиться собой.
— Я знаю, кто я, — ответила Анна.
— Ты знаешь, кем ты хочешь быть. Это не одно и то же.
Отец Николай дал ей благословение, но перед этим сказал:
— Запомни одно: Бог не считает тебя «сосудом». Ты для Него — дочь. А дочери не измеряются целостью. Они измеряются любовью.
Анна тогда обиделась на батюшку. Ей показалось, что он пытается её разубедить. Она решила, что он просто не понимает высоты её призвания. Сейчас, идя по городу, она снова вспоминает эти слова — и снова отмахивается.
Анна возвращается в свою квартиру. Первое, что она видит — стопка книг, под которой спрятано письмо игуменьи. Она до сих пор не открыла его. Она садится на колени перед иконой Богородицы. Долго смотрит на лик.
— Божья Матерь, Ты сохранила девство даже в Рождестве. Ты знаешь, что это значит. Помоги мне сохранить. Я не хочу быть как Ева, которая послушалась змея. Я хочу быть как Ты.
Она достаёт из ящика стола записную книжку в чёрном переплёте. Это её «духовный дневник». Она открывает его на чистой странице и пишет:
Она задумывается. Что будет «тогда»? Она не может дописать. Вместо этого она закрывает дневник и убирает его под иконы.
Ночью Анне снится сон. Она стоит посреди бескрайнего поля. На ней — белое платье, но не свадебное, а то, в котором она была на первом причастии. В руке — зажжённая свеча. К ней приближается человек в белом. Она думает: «Христос». Но когда он подходит ближе, она видит, что у него нет лица. Просто белая гладкая поверхность вместо лица. Человек протягивает руку. Анна тянется к нему. В этот момент свеча гаснет. Ветер гасит её.
Анна просыпается в холодном поту. Она лежит, глядя в потолок, и чувствует то самое липкое, стыдное возбуждение, которое она так ненавидит.
— Отойди от меня, сатана, — шепчет она.
Но пустота внизу живота не уходит. Анна сжимается в комок, зарывается лицом в подушку и плачет от бессилия. Она не понимает, что её тело просто живое. Она считает это предательством.
Глава 6. День Ангела
Анна просыпается от звонка будильника. 6:30. Она всегда встаёт в 6:30, даже в выходные, но сегодня — особенный день, ей исполняется 27 лет.
Она лежит в кровати, глядя в потолок, и вспоминает, что в 27 лет святая Екатерина приняла мученическую смерть. Ей всегда казалось, что 27 — это возраст зрелости, возраст, когда человек уже должен знать свой путь. Сегодня она, наконец, откроет письмо игуменьи. Она решила. Сегодня.
Она встаёт, умывается холодной водой, читает утреннее правило. Перед иконой Богородицы зажигает свечу — за здравие матери, за здравие отца Николая, за здравие сестёр из монастыря.
— Господи, благослови этот день. Сделай его началом новой жизни.