Инна Баринова – Не та что ушла в монастырь (страница 2)
— Примерь.
Анна смотрит на платье, как на удава.
— Мама, зачем?
— У Валентины Ивановны сын вернулся из армии. Хороший парень. Работает в ГАИ. Я ему твою фотографию показала, он заинтересовался. В субботу приглашает в кафе.
— Ты показала ему мою фотографию?
— А что? Ты красивая. Когда не в этих своих балахонах.
Анна переводит взгляд с платья на икону в углу (Богородица «Всех скорбящих Радость») и обратно.
— Мама, я тебе сто раз говорила. Я не выхожу замуж. Мой Жених — Христос.
— Перестань нести чушь! — голос матери срывается. — Христос тебе детей родит? Христос тебе пенсию даст? Христос будет рядом, когда ты состаришься?
— Он всегда рядом, — тихо говорит Анна.
— Ты с ума сошла! Это всё попы вам в голову вбили. Нормальная девушка должна родить, а не по углам молиться!
Мать подходит к Анне, начинает расстёгивать её кардиган:
— Давай, примерь. Просто примерь. Ты даже не знаешь, как ты можешь выглядеть.
Анна отстраняется. Мать хватает её за руку. Возникает физическая борьба — короткая, жёсткая.
— Пусти!
— Ты моя дочь! Я имею право!
— Моё тело — не твоя собственность!
Анна вырывается, отбегает к двери. Мать остаётся посреди комнаты с платьем в руках. Впервые за вечер она начинает плакать. Не громко, а так, как плачут женщины, которые не умеют просить прощения — сжав губы, глотая слёзы.
— Я ведь для тебя, — говорит она. — Для тебя. Ты думаешь, я вечно буду жить? Кто о тебе позаботится, когда меня не станет? Бог? Он тебе суп сварить придёт?
Анна стоит у двери, дрожит. Она хочет подойти, обнять, но не может. Потому что если она сейчас подойдёт — она проиграет. Она наденет это платье, пойдёт на свидание, выйдет замуж, родит детей, и никогда не станет той, кем должна стать.
— Я не создана для этого, мама. Для пирожков, мужа, ГАИ. Я создана для другого.
— Для чего? — мать поднимает заплаканные глаза. — Для чего ты создана, скажи мне?
Анна хочет сказать: «Для Христа». Но слова застревают в горле. Потому что на секунду она видит себя со стороны — в этой съёмной квартире, с этой фанатичной верой, с этим бегством от жизни — и не узнаёт.
— Я пойду, — говорит она.
— Уходи. Как отец. Уходи.
Анна выбегает из квартиры, бежит вниз по лестнице. На втором этаже останавливается, садится на подоконник. Дрожит. Она смотрит на свои руки: на запястье — красные следы от пальцев матери. Она чувствует себя пойманной. Не матерью — собой. В её голове звучат два голоса:
Анна зажмуривается. Она вытаскивает из кармана нераспечатанное письмо от игуменьи Серафимы.
— Господи, если Ты действительно меня зовёшь, пусть там будет «да». Если нет — пусть будет «нет». И я послушаюсь. Я послушаюсь в этот раз.
Она не открывает письмо. Она суёт его обратно в карман и идёт пешком через весь город, чтобы вымолить у Бога тот ответ, который хочет услышать. Дома Анна стоит на коленях перед иконой. Она не молится словами — она плачет. Впервые после ухода отца она плачет так — навзрыд, громко, без сдерживания.
— Я не хочу быть как она. Я не хочу пирожков, мужа, ГАИ. Я хочу Тебя. Только Тебя. Почему она не понимает? Почему Ты не даёшь ей понять?
Она поднимает глаза на икону. Богородица смотрит на неё с состраданием, но Младенец — тот самый Младенец, который когда-то был для неё «единственным мужчиной» — смотрит строго. Анна берёт со стола маленькое зеркальце (единственное, которое у неё есть) и смотрит на себя: опухшие глаза, растрёпанные волосы. Она вдруг вспоминает, как мать сегодня сказала: «Ты красивая, когда не в балахонах». И чувствует стыд. Стыд за то, что ей было приятно это слышать. Стыд за то, что в ней живёт женщина, которая хочет нравиться. Стыд за тело, которое не хочет быть только «сосудом».
— Господи, очисти меня, — шепчет она. — Сделай меня бесплотной. Я не хочу быть женщиной. Я хочу быть только Твоей.
Она берёт письмо, долго смотрит на него, потом прячет под стопку книг, не открыв.
— Завтра. Завтра я буду готова.
Глава 4. Послушание
Анна приезжает в монастырь раз в две недели на выходные, чтобы помогать. Для неё эти дни — глоток воздуха, единственное время, когда она чувствует себя «дома». Монастырь — женский, небольшой, в 40 километрах от города, в глухой деревне. Называется Свято-Крестовский. В нём 12 насельниц, игуменья Серафима управляет им уже 20 лет.
Анна выезжает из города ранним утром на автобусе. Она сидит у окна, смотрит, как панельные дома сменяются полями, и чувствует, как спадает напряжение. В её руках — сумка с гостинцами для сестёр: просфоры, свечи, немного денег на нужды обители. Она отдаёт десятую часть своей зарплаты монастырю. Это её добровольное послушание, которое никто не требовал. Автобус останавливается на полустанке. Дальше — 3 километра пешком. Анна идёт по просёлочной дороге, вдыхает запах полыни и навозной жижи, и ей кажется, что земля здесь пахнет иначе — ближе к Богу.
Монастырь окружён невысокой кирпичной стеной с коваными воротами. Над воротами — икона Спаса Нерукотворного. Анна крестится трижды, кланяется в пояс. Сестра-привратница, монахиня Феодора (70 лет, глуховатая, но с острым взглядом), открывает калитку.
— Анна, с приездом. Матушка велела после трапезы зайти к ней.
Сердце Анны пропускает удар. Вызов к игуменье — это всегда событие. Она перебирает в голове, не сделала ли что-то не так. Она идёт через двор. Монастырский быт открывается ей как идеальный механизм. Направо — огород, где две послушницы в платках полют траву. Налево — коровник и курятник (монастырь живёт своим хозяйством). Прямо — Успенский храм, маленький, деревянный, с тёплым запахом воска и ладана. Рядом — трапезная, келейный корпус, игуменский корпус. Всё чисто, всё на своих местах. Никакой суеты. Тишина, которую Анна называет «говорящей».
Анна получает послушание от казначеи, монахини Евникеи (средних лет, с лицом, напоминающим печёное яблоко, деловая и строгая).
— Будешь помогать на скотном дворе. Коровий бог не обидит.
Анна идёт в коровник. Это тяжёлая, грязная работа, но она принимает её с радостью смирения. Для неё физический труд — это молитва телом. В коровнике она встречает послушницу Марию — девушку своего возраста, которая живёт в монастыре уже три года. Мария — полная противоположность Анне: румяная, крепкая, смешливая, с руками, пахнущими сеном и молоком.
— Опять приехала? — Мария усмехается. — Городская наша. Ну, бери ведро, пойдём доить.
Они работают вместе. Анна наблюдает за иерархией. Игуменья Серафима — абсолютная власть. Её слово — закон. К ней обращаются «матушка», перед ней кланяются в ноги только на исповеди. Соборные старицы (Евникея, Феодора, Архелая) — советницы игуменьи, управляют хозяйством и послушаниями. Носят мантию. Рясофорные послушницы — те, кто уже принял иноческое облачение, но ещё не дал обетов. Носят чёрное, но без мантии. Трудницы и паломницы — такие как Анна, которые приезжают на время. Они в миру, но в монастыре соблюдают устав. Мария — рясофорная. Она уже три года ждёт пострига. Анна завидует ей тихой, глубокой завистью.
Трапеза — важнейший ритуал. Сёстры заходят в трапезную после молитвы «Отче наш». Анна стоит в конце, у двери — по чину. Игуменья Серафима сидит во главе стола, отдельно. Она ест молча, сёстры — молча. Читается житие святого дня.
Анна не сводит глаз с игуменьи. Серафима — женщина под 60, высокая, сухая, с острым профилем и серыми глазами, которые, кажется, видят насквозь. Она носит чёрную мантию, чёрный клобук с крепом, на груди — наперсный крест с распятием. Она не улыбается. Никогда. Для Анны это образец человека, который победил плоть. Серафима не имеет возраста, не имеет пола, не имеет слабостей. Она — чистый дух, облечённый в дисциплину.
Анна вспоминает историю, которую ей рассказывали: Серафима была врачом-хирургом, вдовой, потеряла мужа и сына в автокатастрофе. После этого пришла в монастырь. Через 10 лет стала игуменьей. «Она уже оплакала всё, что можно оплакать», — говорили сёстры. Анне кажется, что она тоже хочет «оплакать всё» и стать такой же — бесстрастной, цельной, несгибаемой.
После трапезы Анна идёт в игуменский корпус. Это отдельный домик с крыльцом, на котором стоит цветущий куст жасмина — единственное украшение. Она стучится. Голос изнутри: «Входи».
Келья игуменьи аскетична: иконы, стол, кровать, аналой. Но есть одна деталь, которая всегда поражает Анну: на столе, под стеклом, лежит выцветшая фотография улыбающегося мужчины с мальчиком на плечах — муж и сын. Серафима сидит за столом, перебирает чётки. Она смотрит на Анну тем самым пронзительным взглядом.
— Здравствуй, Анна. Садись.
Анна садится на табурет, как ученица перед учителем.
— Ты привезла документы, которые я просила?
Анна протягивает папку. Серафима просматривает бумаги: автобиография, рекомендация от отца Николая, медицинская справка, письмо-прошение.
— Ты твёрдо решила?
— Да, матушка.
— Почему?
Вопрос застаёт Анну врасплох. Она готовилась к другому — к «когда готова приехать», к «как смотреть за послушаниями».
— Я... я хочу посвятить себя Богу.
— Этого мало. Этого недостаточно, — голос Серафимы ровный, без жестокости, но без жалости. — Многие хотят. Вопрос: от чего ты бежишь?