Инна Баринова – Не та что ушла в монастырь (страница 1)
Инна Баринова
Не та что ушла в монастырь
Глава 1. Свеча за здравие
Анна встаёт затемно, как всегда. Она живёт в съёмной квартире, которая больше напоминает келью: белые стены, одна икона (Богородица «Умягчение злых сердец»), книги — святоотеческая литература и жития. Нет зеркала в полный рост — только маленькое для макияжа, которым она почти не пользуется. Она едет в храм, где служит уже два года продавцом в церковной лавке. По дороге она мысленно проговаривает утреннее правило. В её голове всё структурировано: утро — молитва, день — труды, вечер — чтение, сон.
Анна расставляет свечи, просфоры, иконы. Она знает каждого постоянного прихожанина в лицо, знает, у кого какая боль. К ней часто идут говорить о своих проблемах прямо в лавку — пожилые женщины доверяют её тихому голосу и внимательным глазам.
Отец Николай, настоятель, выходит из алтаря и спрашивает:
— Анна, ну что, не передумала?
Она качает головой:
— Батюшка, я твёрда. Как только игуменья Серафима даст ответ, я готова.
Отец Николай вздыхает. Ей кажется, что он хочет что-то сказать, но он только крестит её и уходит.
Ей 26. Она не была влюблена ни разу. В 19 лет, после причастия, она почувствовала то, что описано в житиях как «призыв». С тех пор она выстроила свою жизнь как лестницу к монастырю: закончила катехизаторские курсы, научилась вышивать лики, отказалась от трёх предложений выйти замуж (матери её друзей до сих пор считают её странной).
Её тело для неё — не источник удовольствия, а «сосуд», который должен быть передан Христу в целости. Девственность для неё — не просто физический факт, а доказательство её призвания. Если она не сможет сохранить себя, значит, она и не была достойна.
В лавку заходит женщина с заплаканными глазами. Она просит «свечку за здравие» сына, который «связался не с той компанией». Анна подаёт свечу, женщина роняет её на пол, начинает рыдать. Анна выходит из-за прилавка, обнимает женщину, гладит по голове, говорит тихо: «Бог не оставит, матушка, молитесь». Женщина поднимает глаза:
— Ты такая добрая, доченька. А у тебя самой кто есть? Муж? Дети?
— Меня ждёт иной Жених, — тихо отвечает Анна.
Женщина смотрит на неё с жалостью и восхищением. Анна чувствует гордость от этого взгляда. Это первая ложная нота, в её смирении всё ещё живёт гордыня — быть «чище», «выше», «избраннее».
Анна закрывает лавку. Идёт пешком до дома. Проходит мимо кафе, где смеются компании. Она смотрит на них как на инопланетян. Ей жаль их — они не знают главного. Она ускоряет шаг.
Дома она открывает папку с документами для монастыря. Сверху — письмо от игуменьи Серафимы, которое пришло сегодня. Анна боится его открыть. Она ставит свечу перед иконой и шепчет:
— Господи, если я достойна — прими меня. Если нет — дай знак.
Свеча горит ровно. Анна не знает, что знак уже стоит за её дверью — в лице Сергея, который придет завтра. Но об этом в следующей главе.
Глава 2. Белый ангел на иконе
Анна засыпает и сон уносит её в детство. Это не линейное воспоминание, а скорее монтаж — обрывки, которые всплывают из подсознания, когда сознание отпускает контроль.
Анне 5 лет. Она сидит на полу в коридоре коммунальной квартиры. Перед ней — ноги взрослых: мамины тапки, чьи-то чужие ботинки. Она смотрит снизу вверх на дверь, которая только что захлопнулась.
— Папа ушёл, — говорит мать. Голос сухой, без слёз. — Навсегда. Теперь мы одни.
Маленькая Анна не понимает, что значит «навсегда». Она понимает только, что мужчина, который пах табаком и подбрасывал её до потолка, больше не придёт. Она ждёт его три дня. Сидит у двери с его тапочком в руках. На четвёртый день мать выбрасывает тапочки. Анна не плачет. Внутри неё образуется тихая пустота в форме мужского силуэта.
Анне 7 лет. Мать приводит её в церковь впервые. Это маленькая деревянная церковь на окраине города. Пасха. Анна ничего не понимает: пахнет ладаном и воском, темно, тесно, люди шепчутся и крестятся. Она смотрит по сторонам, испуганная и заворожённая. И вдруг её взгляд падает на икону в левом приделе. Архангел Михаил. Белый ангел в серебряных доспехах. Он попирает копьём дракона. Лик у него не женственный и не мужской в привычном смысле — он светлый, строгий, совершенно спокойный. Он смотрит прямо на Анну. Она не умеет молиться. Она просто смотрит на ангела и чувствует: он её видит. Впервые после ухода отца кто-то мужского облика смотрит на неё не отворачиваясь.
Мать говорит: «Попроси у него что-нибудь».
Анна шепчет: «Ангел, не уходи, как папа».
Анне 9 лет. Она готовилась целый месяц: учила молитвы, исповедовалась в первый раз. На исповеди батюшка спросил: «Грешила ли чем?» Она долго молчала, потом сказала: «Я обманула подружку, что у меня есть папа. Сказала, что он в командировке».
Священник рассмеялся, наложил епитимью — прочитать три молитвы. Анна восприняла это страшно серьёзно. Сам момент причастия она запомнила как вход в другое измерение. Тёплое вино на языке (она знала, что это Кровь Христова), кусочек просфоры. И ощущение, что её обняли. Невидимо, но совершенно отчётливо. Выходя из храма, она сказала матери: «Мама, Он меня теперь не бросит? Он же мой Отец?»
Мать, которая сама была в растерянной вере, ответила: «Не бросит».
Анна поверила. Бог стал тем мужчиной, который не уходит.
Анне 14 лет. В школе начинаются разговоры о мальчиках, первой любви, поцелуях. Подружки делятся впечатлениями, показывают фотографии парней из параллельного класса. Анна чувствует себя чужой. Не потому, что она «неинтересна» — она довольно симпатичная, светловолосая, с большими серыми глазами. Ей пишут записки. Но каждое проявление внимания от мальчиков вызывает у неё смутную тревогу.
Однажды одноклассник Дима догоняет её после школы и говорит: «Ты мне нравишься, давай встречаться». Анна смотрит на него и видит: прыщи, неуверенность, кривые зубы. И думает: «Это он? Этот мальчик — тот, кому я должна отдать себя?» В её голове происходит негласное сравнение: Дима — временный, слабый, земной. А Тот, Кому она принадлежит на самом деле, — вечный, всемогущий, прекрасный (как тот белый ангел на иконе).
Она отказывает Диме. Дома встаёт перед иконой и говорит: «Не волнуйся, я никому Тебя не променяю». Это момент фиксации: в её психике закрепляется схема «земные мужчины = угроза предательства / Небесный Жених = единственная безопасность».
Анне 16 лет. Умирает дедушка — единственный мужчина, который был в её жизни после отца. Он был тихим, немногословным, водил её в зоопарк и покупал мороженое. На похоронах она не плачет. Стоит у гроба и смотрит на его лицо. Внутри неё что-то окончательно закрывается.
Ночью после похорон она берёт Библию, открывает на Псалтири и читает: «Господь — Пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться». И добавляет свою молитву: «Ты теперь мой Отец, мой Дед, мой Жених. Ты — всё». Она принимает решение: выйти замуж только за Бога. Монастырь становится не просто вариантом, а единственно возможным путём.
Анна просыпается в своей комнате. Свеча догорела. На столе — нераспечатанное письмо от игуменьи Серафимы. Она смотрит на икону Богородицы «Умягчение злых сердец» и на секунду задерживает взгляд на лике Младенца. Маленький Христос — тоже мужчина. Единственный, кому она доверяет. Она берёт в руки письмо, но не открывает. Ей страшно, что там — отказ. Или согласие. Оба варианта пугают по-разному.
— Завтра, — шепчет она. — Завтра я всё решу.
Завтра мать приведёт в гости Сергея.
Глава 3. Ряса и венчальное платье
Суббота. Анна приезжает к матери в панельную пятиэтажку на окраине. Это её обязательное еженедельное послушание — мать не принимает её ухода в монастырь и каждую встречу превращает в битву.
Квартира матери — это кладбище надежд. На комоде — фотографии: Анна в выпускном платье (мать тогда ещё надеялась, что дочь пойдёт в университет), Анна с кузиной на свадьбе (Анне 18, она в розовом платье, стоит с краю, не улыбается), и в рамке — вырезанное из журнала фото свадебного платья.
Мать (Ирина Петровна, 52 года, бывшая медсестра, сейчас на пенсии) встречает её у порога с запахом пирогов. Она всегда встречает с пирогами — это её язык любви и язык манипуляции одновременно.
— Худая какая! В монахини собралась, а сама заморила себя. Ешь.
Анна ест, потому что отказ вызовет скандал.
Ирина Петровна режет лук и не плачет. Это её сверхспособность. Анна всегда завидовала этому — умению матери не плакать там, где плачут все.
— Ты письмо-то открыла?
— Нет, мам.
— А чего тянешь? Боишься? Правильно боишься. Потому что не твоё это.
Анна молчит. Мать разворачивается с ножом в руке:
— Анна, посмотри на себя. Тебе 26 лет. У тебя ни мужа, ни детей, ни квартиры, ни жизни. Ты работаешь за копейки в церковной лавке, живёшь в съёмной конуре. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Это моя жизнь, мама.
— Жизнь? Это побег. Ты бежишь от жизни. Как твой отец.
Пауза. Мать произнесла запретное слово. Анна белеет.
— Не сравнивай меня с ним.
— А чем ты лучше? Он тоже всё бросил. Исчез. Потому что не мог нести ответственность. Ты такая же. Тебе страшно, и ты прячешься за Бога.
Анна встаёт из-за стола:
— Я ухожу.
— Сядь. Я не закончила.
Анна садится. Это их вечный танец: мать бьёт, Анна терпит.
Ирина Петровна уходит в спальню и возвращается с большим белым пакетом. Вытряхивает на диван платье. Оно не новое. Это платье сестры матери, тёти Гали, которое та носила в 1987 году. Стиль «принцесса»: пышные рукава-фонарики, корсет на косточках, длинная фата. От нёго пахнет нафталином и непрожитой жизнью.