Ингрид Рохас Контрерас – Плод пьяного дерева (страница 11)

В тот четверг я положила в рюкзак запасную зубную щетку, пасту и мыло, один апельсин, хлеб, орехи, смену одежды и дневник, чтобы записывать в него всякие ностальгические переживания. Кассандра приготовила журнал с кроссвордами, четыре банки пепси, пакет соломинок (она не любила прикасаться к банкам, которые «все трогали») и роман «Под стеклянным колпаком» – им задали его читать в школе. Я заметила, что книгу хорошо бы оставить – вряд ли она ее прочитает, но Кассандра, пропустив мимо ушей мой совет, попросила меня положить к себе ее зубную щетку, а потом поинтересовалась, поделюсь ли я с ней едой, зубной пастой и мылом, если случится худшее, ведь у нее в рюкзаке совсем не осталось места. Она повернулась ко мне, наклонила свой рюкзак и показала, что внутри. Он был набит до отказа; даже если со стороны смотреть, под плотной тканью угадывались очертания предметов.

– Чула, запомни, я старшая. Младшие должны слушаться старших. – Ее очки в розовой оправе сползли на переносицу.

Пусть и старшая, но моя сестра совсем ничего не понимала.

– Так и быть, сделаю это из любви, а не потому что должна тебя слушаться.

Я протянула раскрытую ладонь. Кассандра схватила с кровати зубную щетку, вложила мне в ладонь и продолжила упаковывать вещи. Ее длинный хвост напоминал темную перевернутую слезу.

– Не благодари, – сказала я.

Она ничего не ответила, лишь застегнула и снова расстегнула молнию на рюкзаке.

Щетка Кассандры была розовая, с защитной насадкой из пластика, закрепленной резиночкой. Моя щетка была голубая и без насадки: я любила, чтобы у меня все было не как у всех. Засунув руку в рюкзак по локоть, я запихнула щетку Кассандры на самое дно и снова подумала о красной туфельке. Белый носочек на оторванной ноге… Мне надо бы помнить, кто в ответе за ее смерть, но я все время забывала.

– Ты разве не знаешь, Чула? Это Пабло Эскобар. Шесть раз по телевизору сказали, – проговорила Кассандра.

Вроде бы репортер говорил что-то про партизан, что те с Эскобаром заодно… Я покачала головой. Все время витаю в облаках.

Звук застегиваемой молнии сообщил, что Кассандра закончила сборы.

– Как ты считаешь, о чем думает Пабло Эскобар? – спросила я.

– О деньгах. – Сестра несколько раз подбросила рюкзак в воздух, проверяя вес, затем поставила его на пол, растянулась на кровати и зевнула.

Между нашими кроватями по коричневому ковру тянулась длинная полоска малярного скотча – ныряла под прикроватный столик и поднималась вверх по стене между нашими шкафами. На половине Кассандры стояли письменный стол и бумбокс; на моей половине было окно с видом на пустырь, поросший травой, где паслись две коровы. Я выбрала эту половину, чтобы можно было смотреть на коров. То есть пустырь был за бетонной стеной, посыпанной битым стеклом, а к стене, закрывая наш внутренний дворик, тянулась пластиковая крыша.

Со дня взрыва я минимум два раза в день забиралась на кровать, вставала на колени, раздвигала кружевные занавески и смотрела на пустырь. Коровы махали хвостами, а я смотрела на них и слушала их жалобное мычание.

Одну корову я назвала Терезой, а вторую – Антонио, в папину честь. Я не знала, какого они были пола и как отличить одну от другой, поэтому обращалась к ним лас вакас – коровки. Сегодня коровки лежали по разные стороны пустыря, делая вид, что незнакомы, хотя, кроме друг друга, никого во всем мире не знают. Почему, мама? Папа ответил, что мои коровы небось Сартра начитались, но я не поняла, что это значит.

Когда никого рядом не было, я открывала окно и мычала моим коровкам. Те навостряли уши и переставали размахивать хвостами – прислушивались, но никогда не мычали в ответ.

Иногда я воображала себя охранником и следила за широким тротуаром позади пустыря и за проезжей частью. Высматривала что-нибудь подозрительное и делала пометки в блокноте. Время от времени по тротуару проходили пешеходы, но так как я не видела их лиц – они были слишком далеко, – я не могла определить, опасны они или нет. Если кто-то шел по шоссе, я считала это подозрительным и записывала в блокноте: «Подозрительные пешеходы», отмечая время, день и год. Припаркованные машины тоже попадали в категорию подозрительных, потому что в них могла быть бомба. О бесхозных автомобилях я докладывала маме и папе, и те иногда звонили в полицию.

Кассандра спросила:

– А ты как считаешь, о чем думает Пабло Эскобар?

Я вздохнула, застегнула рюкзак, выглянула в окно и легла на кровать, как Кассандра.

– О всяких зверствах.

Пришли мама с папой, мы сделали попкорн, все вместе устроились на большой родительской кровати, хотя было уже поздно, и стали смотреть фильм про робота, который был полицейским. На улице горел фонарь и подсвечивал силуэт Галана на плакате. Три кулака Галана вздымались вверх на мамином окне. Я положила голову папе на грудь и, глядя на взрывы по телевизору, уснула.

На следующий день я проснулась, а папа уже уехал.

В нашей хижине, построенной из мусора, мы горевали по пропавшему малышу Рамону. От стресса у Авроры начались месячные. Струйка крови стекла по ноге. Мами велела успокоиться, сказала, что Рамонсито вернется, но я плакала не из-за него, а из-за Авроры. Теперь совсем скоро она станет обузой для Мами; малышке Авроре придется выйти на работу. Из-за этого мы с Мами поссорились.

Вся уборка в хижине теперь была на Авроре. Мами совсем плохо дышала, Аврора была еще маленькая, но Фернандито, Бернардо и Патрисио – все старше Авроры – отказывались носить воду из колодца, потому что это «женская работа», хотя у Авроры поход за водой занимал целых полчаса.

Раньше к колодцу ходила я. Наполняла ведра, вешала их на коромысло и ковыляла к хижине. Размахнувшись, выплескивала целое ведро на утоптанный земляной пол. Вода прибивала пыль, и Мами становилось легче дышать.

Аврора была слабенькая. Она ставила ведра у входа и опрокидывала их ногой, а потом ползала на четвереньках и хлопала по полу ладошками, чтобы лужи впитались.

Теперь жизнь Авроры состояла из заботы о других.

Моя жизнь состояла из уборки и готовки у Сантьяго и уборки и готовки дома в Холмах. А еще – из бессонных ночей на матрасе, где мы спали вместе с Мами и малышкой Авророй. На соседнем матрасе спали трое мальчиков.

В конце концов я поняла, что не смогу жить честной жизнью по папиным заветам. И пошла за продуктами для Сантьяго в то же время, что и Летисия. Встала на углу дома, где она работала, и стала ее ждать. Она вышла, провела рукой по волосам, я догнала ее как будто случайно, а потом выпалила торопливо, пока не передумала: да, я согласна, я буду передавать конверты, я решила. Когда можно начать?

7

Плод Пьяного дерева

Иса с Лалой заявили, что теперь можно не сомневаться: на Петроне черное проклятье – а как еще объяснить, что та разговорилась, лишь когда речь зашла о девочке с оторванной ногой в красной туфельке? Черная магия именно так и работает, сказали они.

Хотя другие и думать не думали о Петроне, меня по-прежнему не покидало чувство, что что-то ее гложет.

В сентябре, в последний день четверти, мы с Кассандрой бежали домой, наслаждаясь обретенной свободой. Кассандра пошла принимать душ, а я отправилась на кухню посмотреть, чем занята Петрона. Та бережно ставила в угол метлу прутиками вверх, словно укладывала младенца в колыбельку. Я подошла и хотела потрогать прутики, но Петрона закричала, чтобы я не смела, а когда мама спросила, в чем дело, та ответила, что метла должна так стоять, чтобы ведьмы не смогли приземлиться на крышу нашего дома.

Я боялась ведьм. Как защититься от ведьмы? Ведьме достаточно посмотреть на человека, чтобы у того пошла носом кровь. Я слышала, как один человек по радио говорил: «Пабло Эскобар неуловим; наверняка он у ведьмы под защитой».

Мама сидела на краю кровати и красила ногти в розовый цвет.

– Мам, а что за ведьма защищает Эскобара?

– Пабло Эскобара? – Она взглянула на меня, потом посмотрела на потолок и задумалась. – Ведьма с Амазонки, наверное. Там самые могущественные ведьмы.

Она вытянула правую руку, накрасила последний палец – мизинец – и, напевая, перешла к левой руке.

Мы с Кассандрой по очереди справили дни рождения и провели каникулы, играя с Исой и Лалой. Когда я вбегала на кухню и кричала: «Дайте покушать!», «Дайте воды!», Петрона вздрагивала, роняла половники и била тарелки. Все, что ела Петрона в нашем доме, я записывала в блокнот, надеясь, что однажды увижу в этом некую систему: яблоко с медом, жареные бананы, подсолнечные семечки, куриная грудка.

Однажды мы вчетвером смотрели телевизор и уснули. Мы с мамой и Кассандрой лежали на кровати, растянувшись кто вдоль, кто поперек, а Петрона сидела на полу, положив голову на край кровати у моих ног. Когда она встала, я вздрогнула и проснулась. Петрона остановилась на пороге маминой спальни. Как в замедленной съемке, ее рука потянулась к дверной ручке – она поворачивала ручку осторожно, чтобы та не щелкнула, и, опершись о косяк одной рукой, медленно открыла дверь другой, чтобы та не скрипнула. Зрелище было настолько завораживающее, что я подождала, пока Петрона спустится вниз, и лишь тогда выскользнула в коридор. Перегнулась через перила и увидела, что она так же осторожно, как и дверь спальни, открывает входную дверь и выходит в сад.