Ингрид Рохас Контрерас – Плод пьяного дерева (страница 10)
Петрона ушла в конце рабочего дня с таким видом, будто у нее гора с плеч свалилась. Возможно, радовалась, что не пришлось знакомиться с папой, а может, оттого, что не пришлось лгать, как мама ее научила. Правда, я не знала, ложь это или нет, – разве чужие мужчины звонили по телефону, пока мы с Кассандрой были в школе? У мамы много друзей.
Весь день и весь вечер мы слушали папин храп. Даже из нашей с Кассандрой комнаты его было хорошо слышно. На вдохе раздавался хрип, как будто он давился, потом три коротких всхрапа подряд и тишина. Папа умел спать в любое время – привычка, приобретенная на работе. На нефтяном месторождении не было постоянного распорядка, все зависело от причуд буровой установки, и он научился крепко и быстро засыпать за секунду. Когда папа спал, он словно умирал на время, но ум оставался бодрым и внимательным – на работе нельзя слишком глубоко погружаться в забытье: а вдруг понадобится дать совет насчет буровой установки, тригонометрии углов или строения почвенных пластов. Но храпел он ужасно, но хуже всего – когда был пьян.
Ближе к полуночи мы с Кассандрой подошли к закрытой двери родительской спальни: «Мам, мы уснуть не можем». Мама открыла дверь и включила лампу на прикроватном столике; мы втроем сгрудились вокруг папы и стали смотреть, как он храпит. Потом стали думать, как бы это прекратить. Трясли его за плечи, подкладывали под голову подушки, переворачивали, затыкали ему нос, приподнимали ноги, клали подушки на лицо, поднимали руки, хватали за ноги и делали «ножницы», закрывали ему рот… и наконец он вздрогнул и сел на кровати, глядя на нас глазами полными ужаса.
– Что случилось? Пожар? Что случилось?
– Ничего. Мы уснуть не можем.
– Я могу поспать внизу.
– Нет, мы тебя просто подвинем. Засыпай.
Папа закрыл глаза, рухнул на подушку и уже через секунду спал. Храп послышался снова, похожий на рокот допотопного двигателя.
Утром мама сварила нам с Кассандрой кофе в большом кофейнике. Пока она не видела, мы обе выпили по три чашки, а потом стали прыгать и бегать вверх-вниз по лестнице.
Папа в маминой комнате срывал с окон плакаты Галана. Мама топала ногой.
– Я кто, по-твоему, картинка на стене, сукин ты сын? Что, если я уйду? Что тогда будешь делать?
Мама вечно грозилась от него уйти. И папа мог бы давно догадаться, что это уловка, но мама умела блефовать как никто. Мы играли в карты, и все пробовали блефовать по очереди. Когда блефовала Кассандра, у нее отвисала челюсть даже с сомкнутыми губами. Папа двигал бровями, когда у него были очень хорошие карты и очень плохие, поэтому трудно было догадаться, какие у него карты. Но мама… с ее лицом вообще ничего не происходило, оно становилось как стенка. Невозможно было понять, о чем она думала. А я все время проигрывала, потому что не могла запомнить правила и выдавала себя глупыми вопросами: «Туз – хорошая карта?.. Если пять карт одной масти, это что?» Папа говорил, что мне везет, потому что новичкам всегда везет.
Нам с Кассандрой не надо было даже слушать их ссору; мы и так знали, что через час папа извинится, пойдет на попятную и снова повесит мамины плакаты на окна. Вот мы и бегали по лестнице беззаботные, свободные, потому что родительские ссоры были для нас обычным делом.
Возвращаясь домой, папа всегда вносил разлад в наше женское царство. Во-первых, он любил показать, кто в доме главный. «Напомни, кто в этом доме зарабатывает? Ты не сделаешь короткую стрижку, потому что я отказываюсь за нее платить».
Насчет волос и их длины у папы имелись странные правила. Мама говорила, что это предрассудки, продиктованные мачизмом – отвратительной мужской идеологией. Мама называла папу мачистом, а мы были феминистками.
То есть если бы я захотела коротко подстричься, мама бы мне разрешила, и Кассандре бы это понравилось (насчет Петроны мы сомневались – стриглась ли та коротко из-за удобства или бунтовала?).
Во-вторых, папа был отличным манипулятором. Как-то раз он выиграл в бильярд стопку американских банкнот в один доллар. Пришел домой и стал махать ими у нас перед носом и спрашивать, кого мы больше любим – его или маму. Я же эти американские доллары в гробу видела, и, когда он протягивал мне купюру, выхватывала ее у него из рук и рвала пополам; такая игра мне нравилась больше. – Эй, прекрати! – кричал папа. – Это же доллары! Настоящие!
Он заставил меня сесть за обеденный стол и совместить две половинки, стоя за моей спиной; когда я это сделала, одобрительно хмыкнул. Следя, чтобы половинки не сместились, я склеила их скотчем. Некоторые пришлось переделывать, чтобы не к чему было придраться.
И хотя он обещал этого не делать, стоило мне склеить купюру, как он снова рвал ее пополам. Сказал, что это мне урок.
– Видишь, Чула, вот что я чувствую, когда ты рвешь заработанный мной доллар! – Он сказал, что я не понимаю ценности денег, и мало того, не понимаю, что у поступков есть последствия, потому что я избалована.
Когда он махал деньгами под носом у Кассандры, та никогда не отвечала, кого любит больше – его или маму, а просто брала деньги; мол, пусть что хочет, то и думает.
Потом Кассандра призналась, что использовала стратегию обмана. Мол, если она молча возьмет купюру, папа решит, что она больше любит его, но на самом деле она же ничего не сказала. Сестра объяснила, что так поступают все политики: делают вид, что отвечают на вопросы, а на самом деле нет.
– Альма, смотри! – кричал папа, когда Кассандра выхватывала доллары у него из рук. – Смотри, как у нее глазки горят, когда она видит деньги! Смотри! Как звездочки в мультике!
Приходила мама и смотрела, как папа повторяет свое действо, но при ней он не спрашивал, кого мы любим больше. Мама внимательно следила за глазами Кассандры, когда та хватала доллары, а потом родители многозначительно смеялись и твердили:
– И правда! И правда! Глаза горят от радости!
И Кассандра все богатела.
Петрона исподтишка наблюдала за нами. Папа ей не нравился. Я догадывалась об этом, потому что они редко оставались вместе в комнате. Я не винила Петрону, что он ей так и не понравился. Иногда он впадал в уныние и переодевался в халат, хотя было еще светло. Бывало, весь день расхаживал в халате, уткнувшись в книжку, и отрывался от книжки, лишь чтобы пробормотать что-то на языке, которого никто из нас не знал.
А еще он проходил мимо Петроны, когда та расставляла цветы в вазе, и делал вид, будто ее не существует. Вообще-то папа даже меня не заметил, а ведь я стояла рядом с Петроной, обрывала лепестки с цветка и повторяла: «любит – не любит, плюнет – поцелует». Папа взглянул на нас и пробормотал что-то странное, из чего я уловила отдельные слова: плебисцит, плутократия,
– И что делает эта бородатая женщина?
– Разбрасывает семена цветов и помогает встретиться возлюбленным.
Я выждала немного, а потом спросила:
– Петрона, а у тебя есть парень?
Петрона захихикала.
– Нет, но… может, когда-нибудь.
Меня завораживала молчаливая элегантность Петроны. Мне нравилось, как она произносила слова, как выглядела в солнечных лучах, струящихся в окно гостиной. Аккуратный белый бантик ее передника слегка подрагивал, когда она напевала себе под нос красивым контральто и протирала пыль с подоконников, а пылинки взлетали и приплясывали на свету.
Мама по сравнению с ней казалась резкой и горластой. Двигалась и говорила неизящно, а еще была ленивой и хотела, чтобы другие всё за нее делали.
Мне нравилось изменчивое настроение Петроны. Как планета с неустойчивой погодой, она мгновенно переходила от покоя к напряжению; в один миг безмятежно взирала на нас с высоты, а спустя секунду мышцы на ее шее натягивались, и было видно, как бьется жилка. Но это лишь сильнее притягивало меня к ней. Ее колебания казались загадочными и манили.
Я даже пыталась подражать ее движениям: тянулась к выключателю, словно в замедленной съемке. Петрона двигалась так медленно, что все ее жесты напоминали балет. Я не знала, почему никто кроме меня не видел ее очарования; мне казалось, у меня особый дар.
Через неделю борьбы за власть и территорию настал день, когда мама с папой должны были помириться и пойти на свидание. Они попросили Петрону остаться на ночь и приглядеть за нами. Папа надел костюм с галстуком, а мама разоделась, как райская птичка. У нее была шаль, расшитая крошечными черными перышками, свисавшими с блестящих бусинок. Папа сказал, что они идут в шикарный ресторан, а потом на вечеринку, где будут танцы.
Когда они ушли, Кассандра почему-то возомнила, что ее оставили за главную, и велела Петроне принести поднос с двумя апельсинами, четырьмя банками пепси, двумя пакетиками орешков и булочками. Был вечер четверга, и мы с Кассандрой, как обычно, готовились к бомбежке.
С тех пор как девочка в красных туфельках подорвалась в машине, каждый четверг мы собирали рюкзаки с припасами и ставили у кроватей. Наша жизнь висела на волоске, но мы были готовы. Смекнув, чем мы занимаемся, Петрона сказала, что мы зря это затеяли, потому что еда испортится, и Кассандра ответила, что да, она права. Именно поэтому раз в неделю мы обновляли запасы. Испорченные продукты, уже сморщенные и подванивавшие, выкладывали из рюкзаков и отдавали Петроне. Она долго смотрела на поднос с заплесневелыми булками и гнилыми апельсинами, потом уносила его, и мы, повернувшись спиной друг к другу, брались за дело, предварительно разложив припасы на кроватях, как на рабочем столе.