Ингрид Рохас Контрерас – Плод пьяного дерева (страница 13)

– «Время битвы настало, все сплотимся на бой. В Интернационале сольется род людской!»

Кассандра оторвалась от своей Барби.

– Что это ты поешь?

– Так, одну песню, – ответила Петрона.

Мама открыла дверь комнаты и внесла поднос, на котором стояла большая тарелка супа и сок.

– Идите, – велела она нам с Кассандрой. – Оставьте Петрону в покое, ей надо отдыхать.

Петрона улыбнулась, опустила Бьянку лицом вниз на кровать, села и взяла у мамы поднос. Кассандра бросила наших кукол в ящик, где лежали остальные, подхватила его и сказала:

– Надеюсь, ты поправишься.

– Поправляйся, – сказала я, и мы ушли.

Мама тихо расспрашивала о чем-то Петрону, а Кассандра шепнула мне:

– Странную какую-то песню она пела.

– Почему?

– Да ладно. Ерунда.

По пути к себе мы проходили через кухню, и я заметила, что метла уже не стоит в углу прутиками вверх. Что, если ведьма опустилась на крышу и заставила Петрону съесть семена бругмансии? По спине пробежал холодок. Я огляделась: все вроде бы было в порядке, – и пошла за Кассандрой. Мы поднимались по лестнице, я смотрела на ее белые носки с рюшами и боялась говорить что-то вслух.

Оказалось, малыш Рамон ездил на побережье и разгружал товарняки. Он привез денег, Мами купила сока, налила нам по стакану и сказала: спасибо, Господи, мы по-прежнему одна семья. Я рассердилась на абуэло Андреса за то, что наплел, будто наш малыш Рамон завербовался в партизаны. Но долго я сердиться не могла, ведь малыш Рамон вернулся из путешествия маленьким мужчиной: грудь стала широкой, спина сильной, даже кожа на костяшках пальцев задубела.

Я представила его на побережье. Представила, как он таскает ящики и грузит их в вагоны; наконец-то он стал для Мами хорошим сыном. Я даже напевала от счастья.

Теперь Рамон работал на ту же железнодорожную компанию, но в Боготе, и следил за доставкой посылок. И я перестала передавать конверты. Если Рамон будет и дальше работать, я смогу вернуться в школу. Я могла бы пойти на курсы и стать секретарем.

Каждый день в шесть вечера Мами с Рамоном разговаривали по телефону. Телефон стоял в угловом магазинчике. Несмотря на астму, Мами спускалась, чтобы успеть ко времени звонка, а потом поднималась в гору. Они говорили о погоде, потом Мами принималась говорить о будущем: какой у нас будет дом, как мы набьем холодильник продуктами. Потом Рамон говорил: Mami, la bendición 20, и Мами его благословляла. Мами волновалась, что Рамон уработается в железнодорожной компании, а я сказала – пусть, лишь бы деньги платили.

Однажды Рамон не позвонил, и мама чуть с ума не сошла. Хозяину лавки стало так ее жалко, что, когда Рамон наконец позвонил – а случилось это в три часа ночи, – он встал, поднялся в гору к нашей хижине и помог Мами спуститься вниз. Голос у Рамона был страшно усталый. «Все в порядке, сынок?» – спросила мама; Рамон ответил бодро, и мама успокоилась. La bendición, попросил он, и Мами сказала: Dios me lo bendiga, mi’jo 21. Они помолчали, и Рамон сказал, что ему пора ложиться спать.

На следующий день его тело нашли мальчишки, охотившиеся за дикими индюшками; его бросили в Холмах, как и тело того парня, его друга, но в этот раз никто не говорил, что это армия; все твердили, что это партизаны, потому что все знали, что Рамон был партизаном и грузил ящики с динамитом и взрывчаткой, а деньги, которые он нам давал, были партизанскими деньгами. А когда он звонил и просил его благословить, он делал это перед выходом на задание, а мы, дуры, не знали.

Гроб стоял в хижине два дня. Похороны были нам не по карману. Я смотрела на Рамона в футболке и джинсах, которые мама отстирала дочиста. Он уже не казался маленьким мужчиной. Он казался двенадцатилетним мальчишкой. Его лицо напоминало маску: глиняная кожа, брови из проволоки. Я видела отверстия от пуль; вся спина малыша Рамона была ими прошита. Я взяла его ладони в свои и поклялась: докажу, что он занимался честным трудом. А когда вытерла слезы, мои пальцы пахли порохом. Я понюхала рубашку, но та пахла как обычно: грязью и потом. Тогда я понюхала руки малыша Рамона, упала на колени и заплакала. А Мами посмотрела на меня с такой ненавистью. Ничем его руки не пахнут, ты лгунья, лгунья, лгунья!

Соседи с Холмов знали, что случилось, но к нам никто не заходил. Все, видимо, хотели просто скорее забыть о случившемся, но нам было негде закопать гроб, и мы просто выставили его за порог.

Пришла Летисия и принесла букет цветов. Цветы были завернуты в целлофан, то есть она действительно их купила. Летисия поднесла к носу маленькую тряпочку. В хижине пахло Рамоном. С ней пришел парень. Он знал моего брата. Парня звали Воробей. Воробей взглянул на меня. Летисия что-то сказала, но я ее не слышала; все затмили собой глаза Воробья, эти карие колодцы, утянувшие меня на дно; они внимательно смотрели на меня, и я не могла отвернуться, но все же отвернулась и посмотрела на его протянутую руку. Я ее пожала; она была мягкая, а от прикосновения меня словно ударило током. Он пригладил свои курчавые африканские волосы, и я снова заглянула в его блестящие глаза. Он не просто смотрел на меня, он меня увидел; я не думала, что это возможно. Его взгляд утолил во мне потаенную жажду, и я открыла крышку гроба для этого человека, который умел видеть, потому что хотела, чтобы он увидел, что творится с малышом Рамоном.

Летисия отшатнулась и выпалила: Dios mio 22. Ее стошнило за деревом, но Воробей не шевельнулся, и я была ему благодарна. Солнечные блики играли на его темных скулах. По его лицу я поняла, что ему грустно, но он не удивился, как большинство людей, которые не ожидали, что Рамон после смерти сдуется, как дырявый воздушный шарик. Воробей печально улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Потом он заговорил. Сказал, что хочет оплатить похороны. «Как?» – спросила я, хотя на самом деле хотела сказать: «Не надо». Мне хотелось вновь услышать его голос, который шел как будто откуда-то снизу, у меня из-под ног. Воробей достал из-за пазухи конверт и вложил мне в руки. Сказал, что это его сбережения. Я таращилась на пухлый белый конверт в своих ладонях и не могла понять, зачем чужому человеку проявлять к нам такую доброту; потом кто-то выбил конверт у меня из рук, и тот упал на землю. Мами вышла из хижины, и Летисию как ветром сдуло. Мами же принялась швыряться в Воробья комьями земли и камнями; тот уворачивался, а потом схватил конверт и убежал. Мами кричала ему вслед: bestia, animal, atrevido, desgraciado 23. Как смеешь ты давать нам свои грязные деньги, кричала она; я знаю, откуда они, разумеется, оттуда, откуда еще может взять деньги черный, черный, как грязь! Мами и на меня кричала: мол, чтобы я никогда больше не видела, как ты говоришь с этим черномазым.

Вечером, перемыв посуду, я пошла выливать грязную воду, и из тени вышел Воробей. Не подходи, прошептала я, но он подошел и дал мне ингалятор. Я уставилась на него. Откуда? Ветер зашумел в деревьях. Воробей потянулся и заглянул мне через плечо. Вход в хижину был занавешен шторкой, она светилась: внутри горели свечи. Рамон был моим другом. Велел заботиться о тебе, вот я и забочусь.

В хижине загремели посудой; я оглянулась и снова посмотрела на Воробья. Тот скрылся в тени. «Можно прийти к тебе на работу? – прошептал он. – Там сможем спокойно поговорить». Я пошла на голос. Нащупала его руку и поцеловала в щеку. Было слишком темно, его лица я не видела, но он постоял рядом еще несколько секунд и убежал, шурша листьями. Его уход наполнил меня сладким томлением. Я не хотела, чтобы Мами разбила ингалятор, поэтому соврала, что его купили Сантьяго и передают свои соболезнования. Мами нахмурилась, но ингалятор взяла.

На следующий день пришел абуэло Андрес и сказал, что мы можем похоронить Рамона на том же участке на кладбище, где похоронена его жена. Я не знала, что абуэло Андрес когда-то был женат, но в Холмах не принято задавать вопросы, а то можно узнать то, чего знать не стоит. Мы погрузили гроб на мула, и тот отвез его на кладбище. Могилу уже приготовили. Гробовщик помог поставить гроб поверх того, что уже лежал в могиле. На надгробии было написано: «Диана Мартинес, любимая жена». Там Рамон и упокоился. Мы бросили в могилу по горсти земли – малыши, Мами и я, – и глаза мои наполнились слезами. Я огляделась вокруг; хотелось почувствовать что-то еще кроме грусти. Взглянула на кусты, деревья, каменные надгробия и не увидела ничего, что могло бы меня приободрить.

Хотя сеньора сказала, что я могла умереть, надышавшись цветов Пьяного дерева в ее саду, вдохнув их аромат, я ощутила легкость. Положила семечко на язык и разгрызла его, несмотря на горький вкус. Потом я, наверно, улыбнулась, или мне показалось. Все расплылось перед глазами, колени ослабли. Потом боль уменьшилась. Все казалось чистым и прозрачным.

Я упала на землю.

Это было похоже на сон.

8

Галан! Галан! Галан!

Когда мы снова пошли в школу и началась последняя четверть года, я нутром чувствовала: что-то должно случиться. Живот напрягался и трепетал. В школе мне чудился запах крови. Я решила, что у меня идет кровь из носа, и пошла в туалет проверить, но с носом все было хорошо, просто выглядела я бледнее обычного и руки тряслись. Никак не могла понять, откуда запах. На перемене Кассандра похлопала меня по спине и сказала, что я просто волнуюсь накануне встречи с Галаном. Мама везла нас в Соачу 24, где он выступал. Возможно, у меня просто нервы разыгрались, а может, дело было в том, что мы скрывали поездку от папы, ведь он не разрешил бы нам поехать. Кассандра отдала мне свою газировку с сиропом и отвела посмотреть на лошадок, которых охранники держали на школьном дворе. Мы сели у маленькой конюшни под эвкалиптами, и, глядя на жующих траву симпатичных животных, я успокоилась.