Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 114)

Осенью 1893 года к Альфреду Нобелю обратился Вильхельм Смитт. Тот самый Смитт, состоятельнейший человек, «король Кунгсхольмена», когда-то вложивший свой капитал в первую компанию по производству взрывчатых веществ, созданную в Стокгольме в 1864 году. Теперь же он хотел узнать, не найдется ли работа для его молодого родственника, сына двоюродной сестры, Рагнара Сульмана 23 лет от роду.

Долгое время Альфред подумывал о том, чтобы завести себе секретаря, владеющего языками, а в письме говорилось, что юный Сульман прожил три года в США. Это заинтересовало Альфреда. К тому же в резюме молодого человека значилось высшее химическое образование, несколько раз во время летних каникул работал на динамитном заводе в Винтервикене и более длительный срок отработал на заводе по производству взрывчатых веществ в США. В настоящий момент он работает в шведском павильоне на Всемирной выставке в Чикаго, но хотел бы вернуться в Европу.

Рагнар Сульман приходился младшим братом главному редактору Aftonbladet Харальду Сульману. Отец обоих братьев Август Сульман проработал в этой должности вплоть до своей трагической смерти от несчастного случая в 1874 году, когда Рагнару было всего четыре года. Сам Рагнар писал для газеты репортажи, в том числе о Кавказе, и, разумеется, о Баку. К тому же он оказался однокурсником и другом Людвига, сына Роберта Нобеля. «Я подумал, что ты, возможно, найдешь применение этому молодому человеку», – писал Смитт.

Альфред не стал долго рассуждать. Он как раз был ужасно загружен работой. Сульман получит работу с жалованьем в 5000 крон в год, если вернется в Европу немедленно, сообщил он.

В конце октября Рагнар Сульман прибыл в Париж. Он не знал, чем ему предстоит заниматься и даже где именно он будет работать, в Париже, Сан-Ремо или в другом месте Европы. Альфред Нобель принял его на авеню Малакофф. Перед Рагнаром предстала масштабная личность, весьма оригинальный человек, который глазами изобретателя «видел вещи не таковыми, каковыми они являются, а таковыми, каковыми им надлежит быть». Он мыслил быстро и поражал своей широкой эрудированностью. Альфред Нобель, со своей стороны, увидел сдержанного, излишне корректного молодого человека со светлыми волосами и удивительно правильными чертами лица. Временами Рагнар выказывал преувеличенное уважение к старшим авторитетам. Когда время его работы у Альфреда останется позади, он еще пожалеет, что не держался со своим начальником более раскрепощенно, однако рядом с таким гигантом духа он чувствовал себя пигмеем¹⁶.

Они заговорили о религии. Как обычно, Альфред издевался над церковью и христианством. Рагнар, который казался таким робким, в ответ честно заявил о своей набожности. «В тот момент я решил принять его на работу, когда увидел, что это человек, готовый постоять за то, что почитает правильным», – рассказывал потом Альфред Нобель¹⁷.

Для начала Альфред поручил Рагнару Сульману привести в порядок его книжное собрание в Париже. Затем он отправил его в Сан-Ремо, куда вскоре должен был прибыть сам, чтобы начать подготовку к судебному процессу в Великобритании.

Формально в суде должны были встретиться не Альфред Нобель и британские профессора Фредерик Абель и Джеймс Дьюар. Свой патент на баллистит Альфред перевел на компанию Nobel Explosives, которая, в свою очередь, подала в суд на директора государственного завода по производству кордита за кражу патента. На практике же дело в высшей степени задевало Альфреда лично. Речь шла о его чести. И о его деньгах.

Уже в первый день нового, 1894 года появились первые основания для беспокойства. Альфреда «опять навестили эти ревматические дьяволы, гуляющие по сердечной мышце». Настроение еще более упало после печальных вестей из Петербурга. Скоропостижно скончался племянник Карл Нобель, вероятно от диабета. Вскоре Рагнар Сульман подробно изучит, как его начальник реагирует на невзгоды, в том числе профессиональные. Когда все шло хорошо, Альфред чувствовал себя прекрасно и пребывал в отличном расположении духа. Если успехов не наблюдалось, он заболевал, чувствовал себя старым и бессильным и лишь радовался тому, что у него есть «добрые друзья, которые сожгут его после его смерти»¹⁸.

В самом начале такие перепады тяжело давались Рагнару. В Сан-Ремо он жил отдельно, однако часто получал приглашение на «Виллу Нобель» на ужин. Любезно, однако Рагнар не особо любил эти вечера. Случалось, Альфред был «сплошным комком нервов», одна странная мысль сменялась другой. «Все лицо у него краснеет… – писал Рагнар в письме домой, – он хочет, как он говорит, совсем отменить четыре вещи: религию, национальность, наследство и брак. <…> Его величайшая непоследовательность заключается в том, что он, считающий войну проклятием и колоссальной глупостью, постоянно занят совершенствованием орудий уничтожения»¹⁹.

В целом же Рагнар чувствовал себя вполне комфортно. Когда Альфред Нобель был на месте, рабочие дни длились долго и отличались интенсивностью, но, стоило ему уехать, наступало затишье. Его коллега, английский химик Хью Беккет, оказался человеком очень симпатичным, а окружающие ландшафты околдовывали. Рагнар уже собрал розы, растущие в цветниках возле «Виллы Нобель», и послал домой своей маме. В канун Нового года, когда стало известно, что Рагнар обручился со своей норвежской невестой Рагнхильдой Стрём, Альфред пригласил его на ужин с сибирскими рябчиками, присланными из Петербурга. «Да, господин Сульман, не будь я таким болезненным в юности, я поступил бы точно так же», – сказал он и подарил помощнику 25 акций динамитного треста в качестве подарка по случаю помолвки. Рагнар смягчился. Он пришел к выводу, что Альфред Нобель – человек немного чудаковатый, но в высшей степени внимательный и заботливый²⁰.

Перед самым отъездом на процесс в Лондон Альфред рассказал Рагнару, что обзавелся «стрельбищем» в Швеции. Это было почти комическим преуменьшением. После полугодового зондирования почвы и переговоров Альфред купил убыточное предприятие Бофорс в Вермланде с мастерской по изготовлению пушек, плавильной печью, сталелитейным цехом, оборудованием для вальцовки стали и кузницей. Бофорс представлял собой нечто куда большее, чем просто «стрельбище». Скорее плацдарм для больших вложений. Рагнару Сульману выпало создавать чертежи будущей лаборатории²¹.

В деле о патенте в Лондоне Альфред Нобель привлекался в качестве свидетеля. Чуда он не ожидал, понимал, что ведет неравный бой и что многие воспринимают его заявление о краже патента как покушение на право Великобритании иметь лучшую в мире оборону. Однако той осенью во время процесса на его сторону встали многие влиятельные британцы. Один из членов нижней палаты парламента даже взял на себя смелость назвать дело «кордитным скандалом» и открыто обвинить Абеля и Дьюара в краже изобретения Нобеля. Один из членов парламента пошел еще дальше. Он обвинил профессоров в том, что они извлекают личную выгоду, работая по заданию правительства в комитете по взрывчатым веществам²².

Рассмотрение этого запутанного дела продолжалось несколько недель, как писала пресса, процесс медленно, как тупой удав, петлял от одной непонятной технической подробности к другой. Как и опасался Альфред, главное действие развернулось вокруг одной детали в его патенте. Он написал, что нитроцеллюлоза в его баллистите должна быть «известного растворимого качества». В патенте на кордит Абеля и Дьюара, напротив, указывалась «нерастворимая» нитроцеллюлоза.

Оказавшись на свидетельском месте, Альфред пытался доказать, что нет большой разницы между растворимой и нерастворимой нитроцеллюлозой. Другие отстаивали тот же тезис, но их никто не слушал. С отчаянием Альфред отмечал, что привезенные им многочисленные документы никого не интересовали. Не подействовали даже зачитанные вслух в зале суда письма, из которых было ясно, как все произошло. Дело касалось кражи патента. Судья констатировал, что между двумя продуктами существует доказанная разница. Лазейка сработала. Абель и Дьюар выиграли дело.

Какое свинство, какие паразиты, вздыхал потом Альфред. С таким же успехом можно было решить, кто прав, бросив монетку. Это обошлось бы куда дешевле с точки зрения времени и денег и вряд ли ухудшило бы шансы на победу²³.

В любом случае лондонская Pall Mall Gazette приняла его сторону. «Мистер Нобель в своем общении с комитетом по взрывчатым веществам никак не мог предполагать, что имеет дело с потенциальными соперниками, претендующими на патент. Зачитанные письма были дружескими и задушевными, и ни один человек не мог бы на их основании сделать вывод, что сэр Ф. Абель и профессор Дьюар сами вынашивают планы запатентовать это изобретение, когда они хвалили качества баллистита, поощряли изобретателя и предлагали пути совершенствования»²⁴.

Последнее слово еще не было сказано. Однако предстояло еще целый год ожидать решения высшей инстанции – палаты лордов.

Покупка Бофорса пробудила в Альфреде Нобеле новое чувство. Это была тоска по дому. Старая родина, Швеция, влекла его куда больше, чем он мог предполагать. Столь многое изменилось с тех пор, как сам он недолго жил в Стокгольме в 1860-е годы. Теперь Швеция стала страной, где предпринимательство било ключом, страна быстрым шагом приближалась ко второй промышленной революции. Бумажное производство и лесопилки процветали, а на рудниках по добыче железной руды перешли на новые современные методы. Однако процветание в первую очередь обеспечат «наукоемкие» отрасли. Там производились телефоны Ларса Магнуса Эрикссона и революционные сепараторы молока Густава де Лаваля. В Вестеросе инженер Йонас Венстрём только что изобрел способ передачи электроэнергии от горных рек Норрланда на севере к заводам на юге страны. Небывалый взлет переживала Allmänna Svenska Elektriska Aktiebolaget (Всеобщая шведская электрическая компания), ASEA²⁵.