Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 116)

Вернувшись в Сан-Ремо, Альфред послал Яльмару указания, как обставить усадьбу Бьёркборн. В кабинете он желал иметь английскую мебель, обтянутую кожей, а в спальне – кровать из вяза. И кровать не какая угодно. Альфреду требовались «первоклассные матрасы, изысканное белье и подушки, сделанные не из кровельного железа. <…> Ширина кровати не по шведским меркам, ибо те, кажется, рассчитаны только на тех, от кого остались кожа да кости». Салон он представлял себе либо исключительно простым и скромным, «без всякой претензии на роскошь», либо «по-настоящему великолепным… чтобы принимать военных атташе и прочих гостей, которых невозможно избежать».

Несколько недель спустя последовали прочие соображения. Альфред подчеркнул, что его друзья-мужчины, «пока я могу себе это позволить», будут курить хороший табак по всему дому, «особенно в клозете», и посему отдельная курительная комната не нужна. Кроме того, он понял, что ему как неженатому мужчине не приличествует иметь только одну гостевую дамскую комнату. Приличия требуют, чтобы их было как минимум две. Продумал он и мебель для гостевых комнат. Для «украшения – обычно некрасивого – секса» он хотел бы заказать в спальню лакированную или разрисованную мебель. Кровати во всех комнатах должны быть такие, чтобы «даже полный человек мог лежать на спине так, чтобы треть его ляжек не свисала с кровати». Он ничего не имел против красного салона, хотел купить и бильярд, и пианино. «В сельской местности бильярд – ценнейший ресурс и куда предпочтительнее, нежели карты».

В заключение он попросил Яльмара устроить подходящее жилье для Рагнара Сульмана и его жены-норвежки³⁵.

Среди писем от просителей стали возникать имена тех, кого Альфред Нобель со временем упомянет в своем третьем, и последнем, завещании. Среди них бедный вояка Гоше из Нима, с которым Альфред познакомился в Париже несколькими годами ранее. Гоше переводили на Мадагаскар, и он оказался перед сложной дилеммой: оставить жену и детей или же уйти в отставку и оказаться без средств к существованию. Военный из Нима, искавший другую работу, должно быть, считал себя близким другом, ибо посылал Альфреду «горячие поцелуи от маленькой крестницы». Из Техаса написал Альфред Хаммонд, напоминая о старых добрых временах, когда они еще «строили воздушные замки». Хаммонд писал, что терпеть не может смешивать денежные дела с такой нежной дружбой, однако неурожай предыдущего года привел его на грань отчаяния.

В пачке писем всплыли и сестры Винкельман, а также их мама. Похоже, они познакомились в Санкт-Петербурге, но теперь семья жила в Берлине и всегда принимала Альфреда как дорогого гостя. Весной того года Винкельманы посетили Париж, и Альфред потащил девушек в поход по магазинам, о котором они еще долго будут вспоминать. Их он обычно баловал от души³⁶.

Письма от будущих получателей наследства теснились на рабочем столе Альфреда среди предложений о пожертвованиях и бесчисленных анонимных призывов о помощи. В ноябре 1894 года Альфреда Нобеля спросили, не желает ли он принять участие в сборе средств на возведение памятника Джону Эрикссону, всемирно известному шведско-американскому изобретателю, с которым он в юности общался в Нью-Йорке. Несколькими годами ранее Джон Эрикссон скончался, его прах торжественно перевезли на родину. На создание статуи Альфред пожертвовал 500 крон. «Мои естественные наклонности – менее чтить мертвых, которые ничего не чувствуют и останутся равнодушными к нашим чествованиям в мраморе, а скорее помогать живым, страдающим от нужды. Однако какие же правила без исключений», – написал он в сопроводительном письме³⁷.

К концу 1894 года в мире, по словам Альфреда, «запахло порохом». Летом разразилась война между Китаем и Японией, и бои продолжались. В ноябре от почечной недостаточности умер российский император Александр III. Как его неподготовленный и довольно незрелый сын 26-летний царь Николай II справится с мировой ситуацией, оставалось только гадать³⁸.

Между тем Берта фон Зутнер в своих отчетах Альфреду с прежним энтузиазмом рассказывала о движении за мир. Она немного грустила от того, что их проект написания совместной книги не реализовался, но, как она писала ему в конце октября 1894-го, «каждый раз, видя Ваш почерк на конверте, я нетерпеливо вскрываю его с радостно бьющимся сердцем, потому что все ожидаю, что Вы скажете: “друг мой, я приеду и буду работать с Вами”». В ноябре 1894 года она пришла в ужас от новости, что некий Турпен изобрел новую гранату для военных целей, обладающую большей убойной силой. Ведь Альфред никогда не создал бы ничего подобного, не так ли? «Если бы Вы изобрели подобную машину, я уверена, что ее единственной целью было бы сделать войны невозможными, и посему это было бы самое благородное изобретение»³⁹.

До рубежа веков оставалось всего лишь пять лет, напоминала в своем письме Берта. Если движение за мир будет развиваться такими же темпами, официальный европейский режим мира может быть объявлен уже на Всемирной выставке в 1900 году. Она рассказала, что скандинавские страны остаются надежной опорой в борьбе за мир. Известно ли ему, что датское правительство только что решило поддержать Бюро мира в Берне из государственной казны? «Бюджет на дело мира – это нечто новое. Похоже, нашу организацию начинают рассматривать как “общественную пользу”», – писала Берта фон Зутнер⁴⁰.

Особое место среди скандинавских стран занимала Норвегия. Несколькими годами ранее норвежский стортинг направил обращение к шведскому королю. В своем послании парламент Норвегии потребовал, чтобы впредь все разногласия между Норвегией и прочими странами разрешались мирным образом через третейский суд. Требование было отвергнуто шведскими официальными властями, однако норвежские борцы за мир не собирались сдаваться⁴¹. Берта фон Зутнер только что получила вдохновляющее письмо от норвежского писателя и борца за мир Бьёрнстьерне Бьёрнсона, человека, которого она в письме Альфреду назвала «гений с Севера, как и Вы».

Бьёрнстьерне Бьёрнсон не только симпатизировал движению за мир. Он также был одним из лидеров норвежской кампании против шведского господства. Теперь он обещал Берте, что, как только Норвегия освободится от власти Швеции, страна немедленно возглавит антивоенное движение и превратит свою армию во внутреннюю полицию. «Один пример проповедует лучше, чем тысяча апостолов!» – писал он Берте фон Зутнер.

Далее Бьёрнсон объяснял, что большинство норвежцев утратило веру в благословение войны. В Швеции же все обстояло иначе. Там гонка вооружений шла полным ходом. «Общественное мнение в Швеции – так, по крайней мере, говорят мне – угрожает Норвегии войной, поскольку эта страна хочет сама контролировать свои собственные дела. Швеция хотела бы научить нас войне, чтобы мы стали хорошими боевыми товарищами».

Пожалуйста, приезжайте, поработайте с нами, повторяла Берта фон Зутнер Альфреду Нобелю. «Я работаю, борюсь, у меня есть вера… и еще у меня есть, несмотря на все невзгоды и преграды, покой в душе»⁴².

В свой день рождения в октябре Альфред получил в подарок от Ингеборг, старшей дочери Роберта, книгу Виктора Рюдбека «Римские дни». Книга ему очень понравилась, он восхищался «душевным благородством и совершенством формы» Рюдберга. В жизни 29-летней Ингеборг, много лет страдавшей от нервов и болезней, произошли перемены к лучшему. Наконец-то она встретила своего избранника, и летом они поженились. Ингеборг не скрывала от Альфреда, что она, по ее мнению, должна благодарить его за «поворотный момент в своем мрачном существовании». Она вспомнила, как они вместе предавались унынию. «Я помню и Твой взгляд, и интонацию в голосе, когда Ты однажды сказал так: “Ах, если бы дядюшка Альфред прожил так долго, чтобы увидеть эту маленькую девочку счастливой в замужестве”. Теперь этот день настал».

За Ингеборг Альфред ощущал особую ответственность. Еще несколькими годами ранее он пообещал Роберту присматривать за ней. На практике это означало все: от проживания до оплаты больших счетов за лечение и поездок на курорты. Теперь Ингеборг осознала, что ее проблемы с нервами объяснялись «разногласиями, давлением и мрачной обстановкой дома», а также что Альфред с его воспитательным подходом подействовал на ее чувствительную душу «укрепляюще». Она называла его «парижским дядюшкой» и «добрейшим спутником». А теперь надеялась, что сможет принять своего «ангела-хранителя» в собственном доме⁴³.

Паулина, мать Ингеборг, попросила своего сына Яльмара особенно поблагодарить Альфреда за его «непостижимо прекрасную заботу и доброту» по отношению к Ингеборг. Восторженные строки пришли и от невестки Эдлы из Санкт-Петербурга. «Много лет я не видела Ингеборг в столь добром здравии, такой спокойной и веселой. Твой вклад в ее счастье наверняка зачтется тебе у дверей апостола Петра»⁴⁴.

Племянники свивали гнездышки один за другим. Сын Роберта Людвиг перебрался в Стокгольм и обручился с Вальборг, дочерью писательницы Леа Веттергрунд. «Малыши», как называл их Альфред, планировали свадьбу на лето. В Петербурге дочь Людвига Анна вышла замуж за геолога из Баку Яльмара Шёгрена. Они переехали в Нюнэсхамн, и Альфред как раз обсуждал с этим Шёгреном сделку по поводу месторождения железной руды в Норрланде. Яльмар Нобель еще много лет останется холостяком, работая на Альфреда в Бофорсе, однако все они знали, что в случае необходимости могут рассчитывать на дядюшку, когда будут подыскивать себе дом.