Ингерсолл Локвуд – Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие (страница 4)

— Маленький барон, жестокий ты хозяин, — захныкал мужик. — Приди тебе блажь, ты прикажешь мне прыгнуть в Колодец Великанов, лишь бы поглядеть, есть у него дно или нету. Святой Никола, спаси меня!

— Нет, Иван, — ласково произнёс я, — мне неведомо слово «жестокость», хоть я и признаю, что правота порой и кажется суровой. Но ты рождён служить, а я — повелевать. Провидение сделало тебя бедняком, а меня богачом. Мы нужны друг другу. Исполняй свой долг — и ты найдёшь во мне справедливость и заботу. Ослушайся же меня — и ты увидишь, что моя короткая рука может дотянуться отсюда до самого Петербурга.

Иван побледнел при этой завуалированной угрозе, но я счёл её необходимою, ибо и я, и Бульгер уже учуяли измену и бунт в этом неотёсанном малом, единственным добрым качеством коего была любовь к лошадям; а я всегда держался в жизни правила: широко открывать глаза на то доброе, что есть в человеке, и закрывать их на его пороки. Однако, невзирая на ласковые слова и доброе обхождение, Иван делался всё мрачней и угрюмей, как только мы миновали сотую версту.

Бульгер следил за ним таким пристальным, таким глубокомысленным взглядом, что мужик прямо-таки съёживался под ним. С каждым часом он становился всё беспокойнее, а когда мы покидали придорожный трактир, я впервые за всё время с отъезда из Илича-на-Иличе заметил, что этот человек хлебнул лишку квасу. Он распустил язык и занёс руку на своих лошадей, которых до сей минуты привык осыпать ласками и ласковыми кличками.

— Присматривай за своим возницей, маленький барон, — шепнул мне трактирщик. — Он в безрассудном настроении. Не осадит, даже если Колодец Великанов разверзнется у него перед носом. Святой Никола, храни тебя!

ГЛАВА III

ИВАН СТАНОВИТСЯ ВСЁ БЕСПОКОЙНЕЕ. — БУЛЬГЕР СЛЕДИТ ЗА НИМ ВО ВСЕ ГЛАЗА. — ЕГО ТРУСЛИВОЕ НАПАДЕНИЕ НА МЕНЯ. — МОЙ ВЕРНЫЙ БУЛЬГЕР СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ. — ВОТ КОГО СТОИТ НАЗЫВАТЬ ВОЗНИЦЕЙ. — КАК МЕНЯ ДОСТАВИЛИ В БЕЗОПАСНОЕ МЕСТО. — В РУКАХ СТАРОЙ ЮЛИАНЫ. — КОЛОДЕЦ ВЕЛИКАНОВ.

Когда мы остановились на ночлег, мне пришлось пригрозить малому суровой карой по возвращении в Илич, чтобы заставить его как следует вытереть лошадей, накормить и напоить их; но я стоял над ним, покуда он не выполнил работу на совесть, ибо знал, что таких лошадей во всей округе не сыскать ни за какие деньги, и если они захромают, простояв с мокрыми боками на холодном ночном ветру, это может стоить нам недельной задержки.

Едва я бросился на жёсткий тюфяк, который трактирщик величал лучшей кроватью в доме, как меня разбудил громкий и буйный галдёж в соседней комнате. Иван пил и ссорился с поселянами. Я шагнул туда, и стрелы негодования летели из моих глаз, а верный Бульгер следовал за мною по пятам.

В то же мгновение, как Иван увидел нас, он отпрянул — не то в шутку, не то всерьёз — и завопил:

— Эй, гляньте на мазунчика! До чего ж расфуфырен! Прям страх берёт! Зыркает-то как, глазищи-то в темноте так и горят! А гляньте на бесёнка четвероногого рядышком! Спасите, братцы! Спасите — скинет он меня в Колодец Великанов! Не видать мне больше Марьянку! Никогда! Спасите, братцы!

— Смирно, болван, — сурово одёрнул я его. — Как смеешь ты изощрять свой скудный ум над хозяином? Ступай спать немедля, не то велю деревенскому старосте выпороть тебя за пьянство.

Иван вскарабкался на лежанку и растянулся на овчине; я же, обернувшись к трактирщику, строжайше запретил ему под любым предлогом подносить моему слуге ещё спиртного.

— Ах, ваше превосходительство! — воскликнул трактирщик с гримасой отвращения. — Дураки никогда не знают меры. Что им ни говори — всё без толку. А нам же и пеняют: не порть, мол, собственный промысел. Ах! не ведают, когда и остановиться. Глотки-то у них — что твой Колодец Великанов!

— Колодец Великанов! Колодец Великанов! — пробормотал я про себя, снова опускаясь на мешок с сеном, служивший тюфяком для тех, кто мог за него заплатить. Странно, до чего эти слова не сходят с языка у здешних крестьян, — но в тот раз я больше об этом не думал. Сон одолел меня, и, по обыкновению пожелав покойной ночи старому барону и милостивейшей баронессе, моей матушке, я провалился в сладкое забытьё.

Хорошо, что я обладал способностью засыпать почти по собственному желанию, ибо с моим беспокойным мозгом, вечно бьющимся и пульсирующим от избытка сил, вечно стучащим в тонкие костяные панели своей темницы, точно заточённый изобретатель, колотящий в дверь камеры и умоляющий выпустить его к свету дня со всеми его планами и замыслами, — я бы попросту спятил.

Но умел я одним лишь усилием мысли призвать сладкую дрёму на помощь, и до того послушен был этот мой добрый ангел, что мне стоило лишь задать час, в который я желаю пробудиться, — и дело исполнялось минута в минуту.

Что до Бульгера, я никогда не брался предписывать ему правил. Он взял за обыкновение урывать сорок минут сна, лишь убедившись, что мне не грозит решительно никакая опасность, и даже тогда — я, признаться, почти уверен, — словно тревожная мать над младенцем, он никогда не закрывал оба глаза разом.

Хотя к рассвету Иван начисто протрезвел, за дело запряжки он принялся с таким худо скрытым недовольством, что я вынужден был несколько раз одёрнуть его, прежде чем мы покинули двор трактира. Он походил на злобное, но трусливое животное, которое трепещет под твёрдым, пристальным взглядом, но лишь выжидает случая наброситься на тебя, едва ты повернёшься спиной.

Я не только обратил внимание Бульгера на повадки этого малого и велел ему быть начеку, но и принял предосторожность: проверил запал у пары испанских пистолетов, что носил заткнутыми за пояс.

Едва мы выкатили на большую дорогу, как низкое рычание Бульгера вывело меня из глубокой задумчивости; за рычанием последовал столь тревожный скулёж моего четвероногого брата, в то время как он поднял на меня свои говорящие глаза, что я поспешно огляделся по сторонам.

И что же я узрел! Вероломный Иван хладнокровно и обдуманно пытался опрокинуть тарантас, чтобы избавиться от навязанной ему обязанности везти нас дальше.

— Мерзавец! — вскричал я, вскакивая и хватая его за плечо. — Я отлично вижу, что у тебя на уме, но предупреждаю самым серьёзным образом: если ты сделаешь ещё одну попытку опрокинуть повозку, я уложу тебя на месте.

Вместо ответа, с молниеносной быстротой он наотмашь ударил меня тяжёлой рукоятью кнута.

Удар пришёлся прямо в правый висок, и я рухнул на дно тарантаса, точно кусок свинца.

На миг страшный удар лишил меня чувств, но затем я увидел, что трусливый негодяй уже развернулся на облучке и занёс кнутовище для второго, верного удара, вознамерившись прикончить меня.

Глупец! Просчитался он, не взяв в расчёт главного: с воплем ярости Бульгер прыгнул ему на горло, словно камень из катапульты, и глубоко вонзил зубы в его плоть.

Тот взревел от боли и попытался стряхнуть нежданного противника, но тщетно.

К этому времени я уже полностью осознал, в какой страшной опасности мы оба с Бульгером очутились, ибо Иван выронил кнут и потянулся к ножу.

Но рукояти он так и не схватил: меткий выстрел из одного моего пистолета угодил ему в предплечье — я вовсе не желал лишать его жизни — и перебил руку.

Боль и потрясение сковали мерзавца; он повалился на передок, почти теряя сознание, а затем и вовсе выкатился из повозки, увлекая за собой Бульгера. Лошади принялись вздыматься на дыбы и метаться. Больше я ничего не видел. В ушах у меня зашумело, будто от грохота разъярённых вод, а затем свет жизни и вовсе померк в моих глазах. Я потерял сознание.

Мне показалось, что я пролежал так, на спине, на дне тарантаса, свесив голову за борт, долгие часы, хотя на деле — лишь несколько минут. В чувство меня привело покалывание в левой щеке, и, медленно приходя в себя, я обнаружил, что покалывание это — от гравия, летящего из-под переднего колеса, ибо лошади неслись во весь опор, а там, на облучке возницы, сидел мой верный Бульгер; вожжи в зубах, он упёрся, натягивая их поверх спин скакунов; и когда я приподнялся и прижал ладонь к моей бедной, ушибленной голове, вся истина разом открылась мне:

В то мгновение, когда Иван ударился оземь, Бульгер отпустил горло негодяя и, прежде чем тот успел опомниться, прыгнул на облучок, перехватил зубами вожжи, натянул их и тем положил конец метаниям перепуганных лошадей, пустив их вскачь; разъярённый же Иван остался позади, размахивая ножом и изрыгая проклятия на мою и бульгерову голову, глядя, как его лошади и повозка исчезают вдали. Тут до слуха моего донеслись безумные крики, и я заметил с полдюжины крестьян, которые, видя, как этот — по их мнению, пустой — тарантас всё ближе и ближе несётся на них галопом, побросали работу и выбежали наперерез.

Представьте же себе их изумление, дорогие друзья, когда их взгляд упал на спокойного и умелого возницу, который, упёршись на передке и то и дело вскидывая голову, понуждал лошадей мчать его любимого хозяина всё дальше и дальше от ножа предателя Ивана.

Когда крестьяне схватили животных под уздцы и остановили повозку, я, пошатываясь, поднялся и обвил руками моего дорогого Бульгера. Он был более чем доволен своим поступком и лизал мой ушибленный лоб, издавая жалостные стоны.

— Святой Никола, спаси нас! — вскричал один из крестьян, истово осеняя себя крестным знамением. — Прожить бы мне столько, чтобы доверху засыпать Колодец Великанов мелкими камушками, а такого чуда всё едино больше не увижу!