Ингерсолл Локвуд – Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие (страница 3)

Она очень гордилась моим громким именем, как, впрочем, и все мужчины, женщины и дети в замке. Не унеси я ноги тогда, когда унёс, меня бы в прямом смысле задушили лаской, а Бульгера закормили бы сладкими пирогами до смерти.

ГЛАВА II

ТАИНСТВЕННЫЕ УКАЗАНИЯ ДОНА ФУМА. — МЫ С БУЛЬГЕРОМ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПЕТЕРБУРГ, А ОТТУДА В АРХАНГЕЛЬСК. — ПОВЕСТВОВАНИЕ О НАШЕМ ПУТИ ДО СЕЛЕНИЯ ИЛИЧ НА РЕКЕ ИЛИЧ. — ИВАН-ВОЗНИЦА. — КАК МЫ ПРОДВИГАЛИСЬ НА СЕВЕР В ПОИСКАХ ВРАТ В МИР ВНУТРИ МИРА. — УГРОЗА ИВАНА. — НЕДОВЕРИЕ К НЕМУ БУЛЬГЕРА И ПРОЧЕЕ В ТОМ ЖЕ РОДЕ.

Согласно манускрипту учёного дона Фума, врата в Мир внутри Мира располагались где-то на севере России, вероятнее всего — так он полагал, судя по всем признакам — где-нибудь на западном склоне Верхнего Урала. Однако великий мыслитель не мог определить их местонахождение со сколько-нибудь приемлемой точностью. «Люди подскажут тебе» — вот загадочная фраза, которая снова и снова возникала на заплесневелых страницах этого удивительного труда. «Люди подскажут тебе». Ах, но какие люди окажутся достаточно сведущими, чтобы подсказать это мне? — таков был мучительный вопрос, который я задавал себе и во сне, и наяву: на восходе солнца, в полуденный зной и на закате; при пении петуха и в безмолвные часы ночи.

«Люди подскажут тебе», — утверждал учёный дон Фум.

«Ах, но какие люди подскажут мне, где искать врата в Мир внутри Мира?»

До сих пор в своих странствиях я отдавал предпочтение полувосточному наряду — как за его живописность, так и за лёгкость и теплоту. Но теперь, когда мне предстояло на долгие месяцы пересечь всю Россию, я решил облачиться в русский национальный костюм; ибо, владея русским языком столь же свободно, как и добрым десятком других — живых и мёртвых, — я мог бы появляться повсюду, не предъявляя беспрестанно паспорт и не позволяя назойливым попутчикам то и дело нарушать течение моих мыслей. А это вещь для меня крайне важная, ведь мой ум обладал необыкновенной способностью выполнять машинально любую заданную работу, при условии что его не сбивали с пути какой-нибудь нелепой помехой. Так, однажды я был уже на самом пороге открытия вечного двигателя, когда милостивейшая баронесса внезапно распахнула дверь и осведомилась, подстриг ли я недавно ногти на больших пальцах ног, ибо она заметила, что я протёр дыры в нескольких парах моих лучших чулок.

Дело было примерно в середине февраля, когда я покинул замок Трампов; я ехал денно и нощно, чтобы добраться до Петербурга к первому марта, так как знал, что казённые обозы отправятся из столицы к Белому морю в первую неделю этого месяца. Мы с Бульгером пребывали в превосходнейшем здравии и расположении духа, и тяготы пути ничуть на нас не сказались. Едва прибыв в русскую столицу, я испросил у государя дозволения присоединиться к одному из казённых обозов, каковое было всемилостивейше даровано. Путь наш несколько дней пролегал почти строго на север, и в конце этого срока мы достигли берега Ладожского озера. Его мы пересекли по льду в санях, как, несколькими днями позже, и Онежское озеро. Оттуда вновь посуху мы продолжали свой путь, пока не достигли Онежской губы, которую также преодолели по льду, добравшись до станции того же названия; здесь мы остановились на день, чтобы дать лошадям заслуженный отдых. Отсюда прямиком, по снежным полям, направились к Архангельску — важному торговому порту на Белом море.

Поскольку здесь находился конечный пункт казённого обоза, я, после нескольких дней приятного пребывания в казённом доме, простился с его начальником и тронулся в путь в сопровождении лишь моего верного Бульгера и двух слуг, приставленных ко мне императорским комиссаром.

Теперь мой маршрут лежал вверх по Двине до Сольвычегодска; оттуда я продолжил путь по замёрзшим водам реки Вычегды, пока мы не добрались до казённой станции Яренск, а уж оттуда держали строго на восток, покуда наши выносливые лошадки не затащили нас в живописное селение Илич на реке Илич. Здесь мы были вынуждены расстаться с санями, ибо снега исчезли как по волшебству, открыв взору долгие просторы зелёных полей, которые майское солнце через несколько дней уже усеяло цветами и душистыми кустарничками. В Иличе мне пришлось отказаться от услуг двух верных казённых служителей, сопровождавших меня от Архангельска, ибо они достигли самой западной точки, до которой им было поручено меня сопровождать. Я очень привязался к ним, да и Бульгер тоже, и после их отъезда мы оба почувствовали себя так, словно впервые очутились среди чужих в чужом краю; но мне удалось нанять, как я думал, надёжного возницу по имени Иван, который за хорошую плату взялся доставить меня на сотню миль дальше к северу.

— Но больше ни шагу, маленький барон! — упрямо заявил этот малый.

Теперь я и впрямь находился у предгорий Северного Урала, ибо скалистые гребни и заснеженные пики были уже хорошо видны.

Я часто бросал тоскливые взоры вверх, на эти дикие края, запертые отвесными стенами и уступами, косматые и ощетинившиеся чёрными соснами, ибо тихий, таинственный голос нашептывал моему внутреннему слуху, что где-то — ах, где-то — в этой жуткой глуши однажды я набреду на врата Мира внутри Мира! Несмотря на все мои старания, Бульгер проникся бурной неприязнью к Ивану, а Иван к нему; и не будь уговор уже заключён, а деньги уплачены, я непременно поискал бы себе другого возницу. И всё же это было бы неразумно: у Ивана, как я определил с первого взгляда, имелась пара превосходных лошадей, и, что более важно, он ухаживал за ними наилучшим образом — на каждой станции растирал до полной сухости и не помышлял о собственном ужине, пока не напоит и не накормит своих коняг.

Тарантас у него тоже был совсем новенький, добротно сработанный и отлично убранный мягкими одеялами — словом, столь удобный, сколь только можно сделать повозку, у которой нет иных рессор, кроме двух длинных деревянных опор, протянутых от одной оси к другой. Правда, они обладали некоторой упругостью, но я заметил, что Бульгер не слишком-то обожал езду в этом диковинном экипаже с его громыхающе-дребезжащим ходом по горным дорогам и часто просил позволения выскочить и следовать на своих четырёх.

Наконец Иван доложил, что всё готово к отправлению; и хотя я предпочёл бы оставить Илич-на-Иличе как можно более тихо, вся деревня высыпала нас провожать. Одно только Иваново семейство — отец, мать, сёстры и братья, жена и дети, дядья, тётки да кузены дюжинами — само по себе могло бы населить целый городок. Они кричали «ура» и махали платками, Бульгер лаял, а я улыбался и приподнимал шапку со всем достоинством, подобающим Трампу. Так мы наконец и отбыли из Илича-на-Иличе: Иван — на облучке, а Бульгер и я — на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к дружке, как и подобает двум братьям, какими мы и были: два сердца, бьющихся в унисон, и два ума, занятых единой мыслью. Грядут ли напасти или внезапные атаки, подстерегает ли скрытая опасность или дерзкий, открытый натиск — мы будем стоять вместе и вместе падём! Много-много раз, пока ивановы лошади тащились вверх по долгим горным склонам, а я, растянувшись на широком, обитом подушками сиденье тарантаса, подложив под голову скатанное одеяло, ловил себя на том, что безотчётно повторяю таинственные слова дона Фума:

«Люди подскажут тебе! Люди подскажут тебе!»

Дороги были до того круты, что в иные дни мы делали не более пяти миль, а в другие и вовсе приходилось останавливаться на несколько часов, чтобы дать Ивану перековать лошадей, смазать оси или справить ещё какую-нибудь надобность в самой повозке или около неё. Продвижение было медленным, ах, очень медленным и утомительным, но какое значение имеют трудности, сколь бы многочисленны и велики́ они ни были, для человека, твёрдо решившего выполнить некое дело? Разве аисты или дикие гуси останавливаются, чтобы пересчитать тысячи миль, отделяющих их от далёкого дома, когда настаёт время повернуть клювы на юг? Разве бурые муравьи медлят подсчитать сотни тысяч песчинок, которые им предстоит перенести сквозь длинные галереи и извилистые ходы, прежде чем они зароются достаточно глубоко, чтобы спастись от зимней стужи?

Трампов было много, но не находилось ещё такого, который вскинул бы руки и закричал: «Сдаюсь!» — так неужто мне суждено стать первым? Никогда! Даже если бы это означало никогда больше не увидеть старый, милый замок Трампов!

Однажды поутру, когда мы зигзагами взбирались по особенно гнусному участку горной дороги, Иван внезапно обернулся и, даже не сняв шапки, вскричал:

— Маленький барон, нынче я покрываю последнюю милю из сотни. Ежели тебе угодно двигаться дальше на север, придётся нанять другого возницу; слышишь?

— Молчать! — строго сказал я, ибо этот грубиян ворвался в моё чрезвычайно важное размышление.

Бульгер тоже возмутился дерзостью мужика и зарычал, оскалив зубы.

— Но, маленький барон, внемли голосу рассудка, — продолжал тот уже более почтительным тоном, стягивая шапку. — Мои родные ждут меня обратно. Я отцу обещался… я почтительный сын… я…

— Полно, полно, Иван, — резко перебил я, — попридержи язык, пока он не повредил твоей душе. Знай же: я говорил с твоим отцом, и он посулил мне, что ты отправишься со мною и на вторую сотню миль, если будет нужда, но с тем условием, что я заплачу тебе вдвойне. Так тому и быть, а сверх того ещё и славный подарочек для твоей голубушки.