Ингерсолл Локвуд – Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие (страница 2)

Так вышло, что как раз в пору бульгеровой хандры старый барон, благодаря любезности своего давнего школьного друга, стал обладателем манускрипта пятнадцатого века, вышедшего из-под пера не менее прославленного мыслителя и философа, чем учёный испанец дон Константино Бартоломео Стрефолофидгегуанериусфум, известный в кругу учёных мужей просто как дон Фум. Назывался сей труд «Мир внутри Мира». В своей работе дон Фум выдвигал поразительную теорию: есть все основания полагать, что внутренность нашего земного шара обитаема; что, как хорошо известно, это громадное тело Земли вовсе не сплошное, а, напротив, во многих местах довольно полое; и что бессчётные века назад на её поверхности происходили ужасные катаклизмы, которые и вынудили обитателей искать убежища в этих самых обширных подземных полостях — столь обширных, что они вполне заслуживают названия «Мир внутри Мира».

Эта книга, с её истрёпанными, рваными, пожелтевшими от времени страницами, источавшими аромат сводчатого склепа и источенного червями сундука, приобрела надо мной какую-то колдовскую власть. Весь день напролёт, а часто и далеко за полночь я корпел над её заплесневелыми листами, начисто забывая об этом надземном мире. Мысленным своим лотом я промерял подземные бездны, а оком и слухом воображения посещал их, взирая на тамошних обитателей и внимая им.

Пока я был столь увлечён, излюбленным местом Бульгера была причудливо расшитая кожаная подушка, привезённая мною с Востока в одном из странствий. Она лежала на краю моего рабочего стола, что поближе к окну. С этого наблюдательного пункта Бульгеру открывался полный вид на парк, террасу и подъездную аллею, ведущую к портику замка. Ничто не ускользало от его зоркого взгляда. Здесь он сидел час за часом, развлекая себя тем, что подмечал приходы и уходы самого разного люда — от коробейников с побрякушками до самых знатных особ графства. Однажды моё внимание привлёк его внезапный прыжок с подушки и низкое, недовольное рычание. Я не придал этому значения, но, к моему удивлению, на следующий день почти в тот же час это повторилось.

Тут уж моё любопытство было по-настоящему задето. Отложив заплесневелый манускрипт дона Фума, я поспешил к окну — узнать причину бульгерова раздражения.

И тайное тут же стало явным! Внизу стояло полдюжины дворняг, принадлежавших арендаторам баронских земель; они заглядывали в окно и своим лаем и ужимками всячески старались выманить Бульгера на улицу, чтобы вволю с ним порезвиться. Друзья мои, стоит ли уверять вас, что подобная фамильярность была чрезвычайно противна Бульгеру? Их наглость перешла ту грань, что он мог вытерпеть. Позвонив в колокольчик, я велел слуге прогнать их прочь. После этого Бульгер соизволил вернуться на своё место у окна.

На следующее утро, едва я устроился поудобнее, предвкушая долгое и славное чтение, как меня буквально огорошил Бульгер: он вихрем ворвался в комнату, глаза его метали молнии, а зубы обнажились в гневе. Вцепившись в полу моего халата, он с изрядной свирепостью рванул её на себя, что должно было означать: «Отложи-ка книгу, маленький хозяин, и следуй за мной».

Я так и поступил. Он провёл меня вниз по лестнице, через холл в столовую, и тут его новое недовольство сделалось мне до боли очевидным. Вокруг его серебряной тарелочки для завтрака расселась старая полосатая кошка с четырьмя котятами; все они преспокойно вылизывали и лакали его завтрак. Задрав голову и глядя мне в лицо, он издал резкий, жалобный вой, который словно бы говорил: «Вот, маленький хозяин, полюбуйся. Разве этого недостаточно, чтобы возмутить терпение святого? Можешь ли ты удивляться, что я несчастлив, когда со мной приключаются все эти отвратительные вещи? Уверяю тебя, маленький хозяин, это свыше того, что могут вынести плоть и кровь».

Я и сам так подумал и сделал всё, что было в моих силах, дабы утешить моего несчастного маленького друга; но каково же было моё изумление, когда, вернувшись в свою комнату и велев ему занять место на подушке, я увидел, что он отказывается повиноваться.

Это было нечто из ряда вон выходящее и заставило меня призадуматься. Заметив это, он радостно гавкнул, а затем опрометью бросился в мою спальню. Он отсутствовал несколько минут, а потом вернулся, неся в зубах пару восточных туфель, которые и сложил у моих ног. Он исчезал снова и снова, всякий раз возвращаясь с каким-нибудь предметом одежды в пасти. Спустя несколько мгновений он разложил на полу перед моими глазами полный восточный костюм; и вы не поверите, дорогие друзья, но это был тот самый наряд, который я носил во время моих последних скитаний по далёким странам, когда мы с ним потерпели крушение у острова Гогула, земли Круглых Тел. Что всё это значило? А вот что, уж поверьте:

«Маленький хозяин, неужели ты не можешь понять твоего дорогого Бульгера? Он устал от этого тусклого и безрадостного существования. Он утомлён растущей фамильярностью окрестных дворняг и нахальством этих кухонных кошек с их выводком. Он умоляет тебя стряхнуть с себя эту жизнь в мечтаниях и бездействии и, во имя чести Трампов, снова отправиться в путь-дорогу».

Наклонившись и обвив руками моего дорогого Бульгера, я вскричал:

— Да, теперь я понимаю тебя, верный товарищ; и обещаю тебе, что прежде чем этот месяц народится вновь, мы снова обратимся спиной к замку Трампов — прочь и вперёд, на поиски врат в дон-фумовский «Мир внутри Мира»!

Услышав эти слова, Бульгер разразился самым неистовым, самым безумным лаем, носясь туда-сюда, точно сам дух озорства внезапно вселился в его сердце. Посреди этих буйных скачек тихий стук в дверь моих покоев заставил меня крикнуть:

— Тише, тише, добрый Бульгер, кто-то стучит. Тише, говорю тебе.

Это был старый барон. С мрачной торжественностью, величавой поступью он приблизился и сел подле меня на балдахин.

— Приветствую вас, досточтимый отец! — воскликнул я, беря его руку и поднося к губам. — Я как раз собирался искать встречи с вами.

Он улыбнулся и затем произнёс:

— Ну, маленький барон, что ты думаешь о дон-фумовском «Мире внутри Мира»?

— Я думаю, милорд, — отвечал я, — что дон Фум прав: такой мир должен существовать; и с вашего позволения я намерен отправиться на поиски его врат со всей подобающей скоростью, тотчас же, как только моя дорогая матушка, милостивейшая баронесса, найдёт в своём сердце силы расстаться со мною.

Старый барон помолчал с мгновение, а затем прибавил:

— Маленький барон, сколь ни страшно будет твоей матери и мне думать, что ты вновь окажешься вне надёжной защиты этой древней кровли, чьи замшелые черепицы укрывали столько поколений Трампов, мы не должны быть эгоистами в этом деле. Боже упаси, чтобы подобная мысль подвигла наши души удерживать тебя! Честь нашей семьи, твоя слава исследователя неведомых земель в отдалённых уголках земного шара взывают к нам, требуя твёрдости сердца. Посему, мой дорогой мальчик, снаряжайся и снова отправляйся в путь на поиски новых чудес. Карта учёного дона Фума послужит тебе верным и надёжным советчиком. Помни, маленький барон, девиз Трампов: Per Ardua ad Astra — путь к славе усыпан ловушками и опасностями, но меня всегда будет утешать мысль, что, если твой острый разум и даст осечку, безошибочное чутьё Бульгера не оставит тебя и будет твоим проводником.

Когда я склонился, чтобы поцеловать руку старого барона, в комнату вошла милостивейшая баронесса.

Бульгер поспешил приподняться на задних лапах и лизнуть ей руку в знак почтительного приветствия. Слёзы сильно напирали на её веки, но она сдержала их и, обвив мою шею любящими руками, осыпала мои щёки и лоб многими и многими поцелуями.

— Я знаю, что всё это значит, мой дорогой сын, — прошептала она с самой печальной из улыбок, — но да не скажут никогда, что Гертруда, баронесса фон Трумп, стояла на пути у сына, готового прибавить новую славу к фамильному гербу. Ступай, ступай, маленький барон, и да вернёт тебя Небо в своё благое время целым и невредимым в наши объятия и в наши сердца.

При этих словах Бульгер, который слушал разговор, навострив уши и блестя глазами, издал один долгий радостный вой, а затем, прыгнув ко мне на колени, покрыл моё лицо поцелуями. Покончив с этим, он дал выход своему счастью в череде оглушительных лаев и серии самых необузданных прыжков. То был один из счастливейших и самых гордых дней в его жизни, ибо он чувствовал, что приложил немалое влияние, дабы довести мою решимость снова пуститься в странствия до точки кипения.

И вот уж по коридорам замка разнёсся топот спешащих ног и громкий ропот встревоженных голосов, и со всех сторон, то снаружи, то изнутри, до меня доносился крик, произносимый то шёпотом, то вслух:

— Маленький барон снова снаряжается в дорогу, покидает дом!

Бульгер бегал туда и сюда, надзирая за всем, беря на заметку все приготовления, и я слышал, как его радостный лай раздавался всякий раз, когда какой-нибудь знакомый предмет, служивший мне в прежних походах, извлекался на свет божий из потаённого угла.

По двадцать раз на дню моя нежная матушка приходила в мою комнату, чтобы повторить какой-нибудь добрый совет или вновь настоять на ценном предостережении. Мне казалось, что я никогда ещё не видел её столь спокойной, столь величавой, столь достойной любви.