Инга Максимовская – Здравствуй, пышка. Новый год - Инга Максимовская (страница 12)

— Освободи меня, — его губы близко. Опасно близко. Они кажутся мне отлитыми из раскаленного до бела металла. — Не знаю, кто мне тебя послал, но...

Его губы находят мои. Безумие продолжается. Мне бы вырваться, но я увязаю все глубже и глубже в своем идиотизме. Но как же хорошо.

- Мне надо... Борщ варить. И... Утро скоро. И вообще, все что вы там себе надумали... Это не нужно все. И...

- Да, прости, что-то я... Ника, слушай, мне показалось, что ты меня можешь освободить. Ну, если выслушаешь. Может ты и вправду тут для этого? Я вдругг понял, что не жил до твоего появления. И Ванька... Смотри, как он радуется. А я дурак столько упустил. А тут ты. Ну, случаются же чудеса.

- У нас осталось совсем мало времени, — выдохнула я, в розовеющее небо.

Глава 16

Глава 16

А по борщаму меня всегда бяла пятерка. Даже шестерка. Я никогда не кладу свеклу в зажарку. Тушу ее отдельно с щепоткой сахара и уксусом. Она получается рубиново - красной. И в конце варки я добавляю толченый с салом чеснок и много зелени петрушки. И пампушки обязательно. С чесночным маслом.

И сейчас кухня пахнет так вкусно и уютно, что мне жутко хочется остаться. Но я понимаю, что эти мечты утопичны.

— Останься, — Егор сидит на высоком табурете, уставший и совсем не похожий на злобного огра, которым он был каких-то десять часов назад. Тихо ткают старомодные часы на стене, небольшие бра светят тускло, словно свечи в канделябрах. Свет пляшет и преломляется. За окнами летят легкие хлопья снега.

— Назови мне хоть одну причину, чтобы я согласилась.

— Ванька будет счастлив, — он отводит взгляд. Все понятно. Это глупая затея. И даже обсуждать ее бессмысленно. И он это прекрасно понимает.

— И что из этого выйдет? Мы совсем не знаем друг-друга. Как случайные попутчики в поезде. Встретились, что-то друг про друга узнали поняли и разошлись. И скорее всего мы не увидимся больше никогда. Ты не вспомнишь обо мне, едва за мной дверь закроется, а я... Продолжу жить, как жила. Но если я останусь, мы сломаем Ваньку. Ты наиграешься в радушного хозяина, а я снова попаду в кабалу, еще более безвылазную, чем с мамой и братом. Я тебе не нужна, Егор. И ты это знаешь.

— Я просто не могу отпустить прошлое. И боюсь... Ты когда на балкоон выскочила, я до слепоты испугался. Я испугался, ячто все повторится. Я...

— Ты хотел, чтобы я тебя выслушала. Мои уши в твоем распоряжении. Но о большем не проси, если сам не уверен, что всем нам это нужно, — я улыбаюсь натянуто. Мне не хочется видеть слабость этого громадного хищника. Я хочу уйти отсюда, сохранив в памяти образ ехидного злобного огра. Так мне было бы проще. Но я не могу уйти, не сдержав обещания. Я просто помощник Деда Мороза, и все. И время мое выходит. Мне пора возвращаться из странной сказки в мою реальность.

— Ты права. Но я и без исповеди уже понял, что нужно делать дальше и как жить.

— Она с балкона выпала, да? — он может хорохориться, но я же вижу, что великан все еще болен. У него в глазах отражается душа, искореженная и не верящая в сказку.

— Она пила. Динку из-за пагубной привычки выгнали из балета. А мне все время было некогда заметить, что происходит с нами. Я работал, карьеру строил. Стал доцентом кафедры хирургии, до профессора шаг... А она... Ей скучно стало.

— Разве так бывает? Если у нее был Ванька, разве могло стать скучно?

— Я виноват, Ника. Во всем. Почувствовал себя почти богом, подумал, что мне дозволено все. А она слабой оказалась.

— Ты ее не любил?

— Любил, когда-то. Потом, ну не знаю, я женщину встретил другую, потом еще одну. Новые эмоции, ощущения. И потом, возвращаясь домой я видел невменяемую бабу, от которой тень прежней Динки осталась.

— Она узнала?

— Я узнал. Узнал, что мой сын один остается ночами. Она мне мстила. Глупая несчастная... — горькая усмешка великана похожа на маску. Страшно мне. Боль толчками выходит из каменных губ мужчины, острая и колючая, как ледяные иглы. — Новый год был. Я вернулся домой, пьяный, злой и куражный. Нашел Динку в ее привычном уже состоянии. Она даже не отрицала, что шляется черте с кем по ночам. Я дальше не помню, ослеп от злости... Она выскочила на балкон. А потом...

Я не дышу. Я не могу пошевелиться. На меня словно свалился весь этот многолетний чужой груз. Неужели он...

— Она от меня убегала поскользнулась... Под балконом лежали дрова, куча дров, только привез, не успел раскидать. Перелом шейных позвонков, пневмоторакс. Дина упала неудачно. А я... Я с тех пор не прикасаюсь к спиртному. Я врач не смог ей помочь. И оперировал ее другой врач, потому что у меня руки тряслись, мать их. Ты слышишь, я оказался не светилом и доктором от бога, как мне пели в уши, а обычным трусом и слабаком. Врач, блин, колхозный грач. Она умерла на оперцционном столе в двенадцать часов ночи, тридцать первого декабря. Я констатировал смерть. Через неделю я уволился из клиники. И знаешь, меня только Ванька немного оживил. А теперь ты пришла, и все перевернула. И я больше не знаю, что правильно, а что нет.

— Правильно не жить прошлым. Ты считаешь, что виноват ты один? Знаешь, очень трудно винить того, кого больше нет. Ты идеализируешь свою Дину. Я банальность скажу, наверное, но в семейных несчастьях виноваты оба всегда. Твоя Дина была слабой и эгоистичной. Она любила не тебя и не сына, хотя я не понимаю, как такое возможно. Она оплакивала себя, и убивала твою к ней любовь. И это не месть была, а обида нереализовавшей свои мечты девочки.

— Она сбежала от меня туда, где я не могу у нее вымолить прощение.

— Оно тебе не нужно, Егор. И спасти ты ее не мог, и ты это понимал тогда, когда не стал оперировать, и понимаешь сейчас. Нельзя спасти того, кто этого не желает. Она ведь не поскользнулась? И не ты ее столкнул, я права? Она хотела тебя уничтожить любым способом, и у нее это получилось.

Он молча отвел глаза. Надо же, я не часто попадаю в точку. Прав был Лев Толстой. Все несчастные семьи несчастливы по своему. Глупая Дина разрушила великана. Слабая женщина, так глупо распорядившаяся своим счастем.

— Проверь Ванюшку, Егор, а я пока доварю борщ.

— Спасибо тебе, дедморозиха. Ты не исчезай только. Я провожу тебя, ну и заплачу, как обещал, — боль из его глаз уходит. И я вижу черную пустоту. Даже сильным хищникам нужно пережить крах трагедии, и перерождение. Он уснет сейчас рядом с сыном, я это знаю. Как знаю и то, что не сдержу слова, которое сейчас дам.

— Конечно дождусь, — улыбаюсь я, а у самой в душе бушует буря, пострашнее той, что завела меня в эту великанью избушку, затерянную во мраке тяжести воспоминаний. И привел в нее меня крошечный огонек, рыжий и трогательный, загадавший желание, чтобы его папа расколдовался и превратился из страшного огра в прекрасного принца. Только вот тыквам невезучим, принцы не светят. А долгие проводы, лишние слезы. — Еще же пампушки допечь надо.

Чесночные булочки доходят в покореженной взрывом духовке. За окнами разгорается яростный рассвет. Мне пора. Я свое дело сделала.

Поднимаюсь в детскую. Два мужчины — маленький и большой, похожие друг на друга как две капли воды, спят и видят волшебные сны.

— Ложкой снег мешая, — тихо шепчу я. Накидываю плед на совсем не страшного и не злого великана. Он улыбается, что-то бормочет сквозь сон. Прижимаюсь губами к бородатой щеке. — Все будет хорошо. Вы будете счастливы.

Спускаюсь вниз, накидываю уже привычный мне тулуп, шапку дареную, рукавички.

— Пока, — треплю по загривку Бантика, который лениво шевелит обрубком хвоста. — Береги их.

Дверь закрываю за собой. Под ногами хрустит снег, похожий на сахарные кристаллики. Ели все в инее, красивые и величественные. А щеки жжет от предательских слез. Но сказка закончилась. И я возвращаюсь в свою жизнь. Мама меня ждет, и маленькая квартирка, которую мне подарила бабушка. Я же печка, и мне не положены зачарованные принцы, которым что-то там показалось. Максимум Саня гном, оказывающий мне знаки внимания только в периоды загулов. А еще, я наверное, заведу себе кошку. А сегодня все таки наряжу елку. И загадаю желание. А вдруг...

Глава 17

Глава 17

— И что, ты просто взяла и ушла? Вот так, просто? И денег не взяла, и мужика крутого бесхозного, который тебе предлагал остаться, через посох кинула? — вытаращила на меня глаза Танька. Моя единственная подруга, ну и коллега по совместительству. Ей только везет немного больше. Я печка уже семь лет, а она яблонька. Костюм у нее красивый, с рукавами раструбами и воздушный такой, а в принципе, те же яйца, только в профиль. Ха-ха, как говорит моя мамуля, не яйца красят человека, а человек яйца. Что-то не туда меня куда-то... Это от стресса, точно.

— А что мне нужно было делать? — угрюмо пробубнила я, откусывая очередной кусок от громадной шоколадки, которую мне по словам Танюхи принес зайчик. Боже. Если это Петрович, который у нас играет косого, то это даже страшно. Потому что милый серый зайчишка наш всегда слегка выбрит и до синевы пьян. И косого он играет филигранно, особенно когда петляет по сцене, пытаясь изобразить бегущего от волка, беляка. — Этот мужчина... Ну, он же на меня бы и не взглянул никогда в обычных условиях. Понимаешь? Он другой совсем. И он меня пожалел просто. И мальчик... Ну мы бы сломали его, останься я там. А малыш этого не заслуживает. Он просто маленький ребенок, который сам себе придумывает сказку. Но жизнь реальная, совсем не фантазии. Такой, как Егор не полюбит печку, Тань. Ему подойдет больше индукция, ну или мультварка, на худой конец.