Инга Ефимова – Заметки позавчерашней девчонки, или Привет, 90-е! (страница 2)

абсолютно равнодушным видом.

Все знали, что Юрка давно, еще с третьего класса влюблен в Эллу. Элла тоже об этом знала и делала вид, что ей абсолютно безразлично, хотя ей, конечно же, очень льстило Юркино внимание. Элка заметно злилась, если Юрка общался с другими девчонками, она всегда ревностно наблюдала за тем, как Юрка, договариваясь списать геометрию, улыбается Кате Абрамовой. Вот и сейчас, Элла, навострив уши, очень старательно изображала безразличие.

– Элка, хорош выеживаться, тут важное дело, – наша общая с Элкой подруга Женька Фролова вытащила Элку и подтянула в круг, возглавляемый

Юркой.

Юрка почему-то с совершенно серьезным лицом, как будто не на день рождения приглашает(все уже все поняли), а собирается покаяться в грехах, как-то неуверенно начал:

– Короче, дело такое: у меня в субботу днюха, ну, в общем, всех, кто сейчас

здесь, я приглашаю к себе к четырем без опозданий.

– Будем, братан, все придем, – пообещал за нас лучший Юркин друг Леха

Белов.

– Если получится, – Элка не могла ответить согласием сразу, не в ее манере.

– Ну, если не получится, то ладно, – почему-то сразу согласился Юрка.

– Получится, не переживай, – ответила Женька и потащила Элку за руку к их общей парте.

Всю неделю мы посвятили выборам подарков имениннику. Оказалось, что в субботу Юрка будет осчастливлен двумя плюшевыми медведями, почти новыми и абсолютно одинаковыми, толстенной энциклопедией «Жизнь моря», ультрамодной футболкой с пририсованной к ней джинсовой жилеткой, которую с барского плеча разрешила подарить Вовкина мама, тетя Галя, (Юрке, можно сказать, повезло, Вовке вещи всегда покупались навырост, и как ни старался Вовка, до этой футболки за лето так и не дорос), набор фломастеров (зачем они Юрке, так и не понял никто), пара каких-то детективов в мягкой обложке, и самое главное от Элки – туалетная вода «Кобра». О «Кобре» этой стоит сказать отдельно. Привычного нынче слова унисекс в ту пору никто не знал, а кто знал, не спешил им козырять, по крайней мере, в нашем обществе, потому как слово «секс», входящее в это понятие, резало слух своей откровенностью и смущало окружающих, тем не менее, эта душная резкая водица в зеленом флаконе пользовалась популярностью у молодежи обоих полов. «Кобра» в подарок – всегда круто. Нет, конечно, это был не единственный доступный в нашем городе парфюм. Были еще советские одеколоны саши-паши, рижские духи, и два истинно женских аромата. Но было одно жирное «но» – название этих ароматов. В плотном белом флаконе с зеленым колпачком в виде какой-то пластмассовой розы благоухала туалетная вода «Intime», а в синем флаконе, напоминающем фигуру женщины в шляпе, – «Blye woter". Эти флаконы были гораздо шикарнее «Кобры», но дарить интим и блювотер было для нас дорого и не по статусу.

В субботу вся наша компания встретилась у дома Лехи Белова. Я, Элла, Женька, как и полагается девушкам, пришли с небольшим опозданием, рассчитав время так, чтобы Леха, Ванька, Вовка Кольцов и Игорь Сергеев были уже в сборе. Мы подошли не спеша, всем видом показывая, что никуда мы не торопимся, а так, мимо проходили, но, к нашему разочарованию, у подъезда не было еще Юльки Каминской и Сашки Матвеева. Каминская и Матвеев жили в другом микрорайоне, встречались с седьмого класса, поэтому мы решили, ждать их не больше пяти минут и двинуться в путь, дорогу найдут, не маленькие. Каминская и Матвеев нас удивили – пришли порознь. Юлька пришла с букетом астр и медведем. На вопрос о Сашке неопределенно пожала плечами.

– Юль, вот ты зачем цветы приперла? Как ты их дарить собираешься?

Кольцов отщипнул от фиолетового цветка тонкий лепесток.

– Руки убрал, – Юлька перекинула букет в другую руку, – могли бы и сами

догадаться. Цветы не Юрке.

– А кому? – Леха и Ванька хором.

– Матери именинника, валенки вы сибирские. Могли бы и сами допетрить.

Между прочим, мужчины должны дарить букеты женщинам. Учитесь.

– Детям мороженое, бабе цветы, – хохотнул Ванек.

– Дурак. Дураком и помрешь, – Юлька закатила глаза и отвернулась от

Кольцова, демонстрируя всем видом, что с дураками не общается.

Кольцов хотел что-то съязвить в ответ, но не успел: из-за угла вывернул Сашка Матвеев. То, что он держал в руках, произвело на нас неизгладимое впечатление. В руках Матвеев держал здоровенную коробку, наполненную доверху сникерсами-марсами-баунти – ботончиками, реклама которых не сходила с экранов наших местами еще черно-белых телевизоров.

– Ого, Матвей, откуда такая роскошь? Ларек штоль ломанул? – вытаращив и без того большие глазищи присвистнул Леха.

– Не, батя. Пошли, ребя, потом расскажу, опаздываем.

Было заметно, что Сашка горд подарком и доволен произведенным на нас впечатлением.

До назначенного времени оставалось еще больше получаса, поэтому было решено покурить за гаражами. Курили в ту пору почти все, вернее, не курили, а пробовали курить. Я навсегда запомнила вкус «Родопи» и «Стюардессы». Противный чуть горьковатый вкус болгарских сигарет въелся мне в мозги накрепко. Почему мы курили именно эти сигареты, не знаю до сих пор. Полагаю, что они были дешевле популярного в то время «Петра 1» , но что помню точно, что в мягких пачках сигареты были дешевле. Мягкие пачки – мятые сигареты. Романтика.

Сашка отсчитал каждому по мятой бело – желтой вонючей палочке, вынул из кармана пластмассовую зеленую зажигалку, украденную у кого-то из его многочисленных дядек, обнес всех нас огоньком и медленно, растягивая слова, поведал нам историю коробки батончиков.

– Батя с вагонов привез, ездили ночью с Пашкой.

– Круто, – похвалил Леха, – мои предки вот на такое никогда, батя у нас слишком

правильный.

– Хочешь жить – умей вертеться, – авторитетно изрек Сашка и закашлялся,

захлебнувшись сигаретным дымом.

Вагоны стояли на границе между Китаем и Россией, наполненные всякой всячиной, которой Китай в голодные девяностые снабжал наш в одночасье обедневший материально и духовно народ. Близость к границе возбуждала во многих гражданах нашей необъятной родины необузданное желание урвать хоть какой-то кусок. Какой именно кусок удастся урвать, никто не знал до тех пор, пока не вскрывали вагон. Этот промысел был отнюдь не безопасным – вагоны охранялись вооруженными солдатами, у которых был приказ стрелять после первого предупреждения. Солдаты стреляли, чаще в воздух, но иногда и на поражение. Несколько раз в городе ходили слухи, что на «вагонах» ранили, а иногда и убили кого-то. К счастью, среди погибших не было ни одного знакомого мне человека. А вот тех, кто решался рискнуть собой ради баула китайского ширпотреба, коробки тушенки или мешка дешевых тапочек, было немало. В одно время почти четверть города промышляла на вагонах, правда, когда охрану усилили, большинство от идеи нажиться воровством отказалась. Забегая вперед, скажу, что Сашкин отец идею не бросил, и был одним из немногих, кому крупно повезло сколотить приличное по меркам нашего городка состояние. Он одним из первых постороил в городе коттедж и переехал туда, но не с первой своей семьей, а с молодой любовницей и новорожденной дочерью. Сашкин брат Макс навсегда рассорился с отцом, обидевшись за мать, тихую робкую женщину, а ушлый Сашка, по словам матери «весь в отца», с удовольствием пользовался тем, что отец считал себя виноватым. Надо сказать, что ушел от Сашки отец через три месяца после того дня рождения. Строительство коттеджа к тому времени уже заканчивалось, правда, разговоров о переезде Сашка не заводил, может потому, что отец и не планировал забирать туда семью, и в семье этот вопрос не обсуждали. Но о Матвеевском коттедже гудел весь город. Воровал тогда Сашкин отец уже не коробками, а вагонами. На перегонах у него уже были свои люди, и, как было модно тогда говорить, у Матвеева было «все схвачено».

Девяностые, как известно, были годами тотального дефицита и разрухи: закрывались предприятия, зарплату платили продуктами или той продукцией, которую выпускал завод или комбинат, иногда за месяц работы можно было получить мешок перловки и пять килограммов сахара. Все. Иногда зарплату выдавали одеждой или обувью, что отнюдь не считалось удачей, потому что перловку можно было съесть, заправив тем же сахаром, а вот модные сапоги модели «Алла Пугачева» сорокового размера нужно было еще втюхать кому-то. Вычурную модель с квадратным каблуком и квадратным же носом по цене двухмесячной зарплаты педагога могли позволить себе только пенсионеры, которые, к сожалению, совершенно не разбирались в моде. Можно было их, конечно, обменять на мясо или муку, на масло на худой конец, но тогда их цена значительно снижалась. Дикое время, конечно. Страшнее всего было, когда кто-то в семье умирал. Тогда даже пенсионеры, единственная прослойка населения, которая регулярно получала хоть какой-то доход в виде пенсий, не могли отложить необходимую на погребение сумму, потому что большинство было вынуждено помогать семьям своих детей. Рассказывали даже страшную историю о том, как у одной одинокой учительницы на балконе всю зиму стоял гроб с телом матери, которую не на что было хоронить. Учительница всю зиму собирала деньги, чтобы достойно похоронить единственного близкого человека. Похожую историю позже я слышала от одного из преподавателей своего университета. Не думаю, что почтенный дядька в годах стал бы беззастенчиво врать молодняку, прочувствавшему это время на своей шкуре. Да, нам досталось меньше, чем нашим родителям, мы хотя бы были молодые и легкомысленные, а вот наши мамы и папы… До сих пор, когда слышу от ровесников, как хорошо было в юности, недоумеваю. Что там было хорошего? Просто мы были молоды.