Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 9)
– Пора мне, спохватятся, – шептала Ульяша, еще теснее прижимаясь к парню.
– Встретимся вечером у ручья? – Семен умоляющее гладел на любимую.
– Не знаю. Тятя заподозрит неладное, беда мне…
– А когда в деревню с табора пойдешь?
– Завтра вечером.
– У старой березы на развилке ждать буду.
– Нет,– испугалась Уля, – я с Дуней пойду…
– Завтра, после обеда вызовусь за водой сходить. Жди.
– Дождусь.
Парень зачерпнул воды из ручья,Ульяша умылась,плеснула воды на подол.
– Пойду я. Небось заждались уже.
Семен еще долго глядел Ульяне вслед,а она шла, не оглядываясь…
– Чего-то ты долго, девка, по воду ходила, уж хотели тебя идти выручать. Думали, увязла в трясине.
– А почти что так оно и было, – хохотнула Ульяна, – поскользнулась на кочке и ведро утопила, еле достала, вымокла вся. Нынче воды в ручье тьма.
– Ведро хоть не поломала?
– Не, крепкое оно.
– Вот и ладно. Мы косить, а ты, как управишься, бери граблю да помогай Дуньке, не шибко-то она у нас расторопная.
Косцы с Дуней ушли в поле. Ульяша начистила прошлогодней дряблой картохи, порезала пожелтевшего в крупинках соли сала. Вскипятила воду в большом котле, сварила похлебку. Сдвинув котелок с похлебкой на край жердины, залила водой остатки чайной заварки и поставила котелок прямо на угли допревать. К ужину чай должен был напреть, потемнеть. Проделав все эту нехитрую работу, Уля, повязав до самых бровей белый платок, вышла в поле. Работали Никитины дружно, споро, долгий летний день за трудами пролетел незаметно. Наскоро поужинав, завалились спать: мужики в шалаше, Уля с Дуней, прибрав после ужина, на телеге, покрытой духмяным свежим сеном, прихваченным Алешкой с поля специально для них.
Разомлевшая после работы и ужина, Дуня вскоре сонно засопела, из шалаша послышался дружный храп. Не спалось только Ульяше. Она смотрела на далекие звезда, рассыпанные горохом по темному небу и улыбалась. Ей было хорошо и спокойно. Неясные беспокойные мысли, мучившие ее так долго, наконец сформировались в одну: надо ждать. Ждать Семена с заработков, ждать своего девичьего счастья, ждать, когда тятенька смягчиться, а он обязательно смягчиться и даст ей своего родительского благословения. Упоенная и убаюканная этими счастливыми мыслями, Ульяша незаметно уснула.
Глава 4
С самого утра Ульяша упросила Дуню, уступить ей место в таборе, ссылаясь на женскую хворь, Уля разжалобила Дуняшу. Та с неохотой после завтрака взяла большие деревянные грабли и, бормоча что-то недовольно под нос, отправилась с мужиками в поле. Уля наскоро приготовила обед, порезала остатки хлеба, уложила в центре стола горкой, накрыла полотенцем. Перебрала подвявший слегка зеленый лук, промыла, покрошила в суп. Расставила к обеду на столе кружки, разложила ложки. Поставила котелок с чаем в костер, сходила к ручью за водой, чтобы было чем мужикам перед обедом умыться. У ручья сладко защемило сердце, Ульяна прижалась щекой к березке, которую вчера пыталась поломать, погладила шершавый ствол. Тонкая березовая кора покрыла руки Ули легкой белой пылью. Отерев руки о передник, Уля взяла ведро, зачерпнула воды и, собравшись уж было уйти, вдруг стянула с талии тугой цветистый поясок и привязала к тонкому березовому стволу. Это был ее знак Семену: жди, я приду.
Обедали скоро, день выдался нежаркий, отец и братья планировали откосить участок, а потом сметать вчерашнюю траву в зароды, поэтому торопились, работы прибавилось.
Ульяна ела без аппетита, волновалась, что и у соседей на передых времени мало, боялась, что Семен не успеет прийти в условленное время к ручью. Отец пожурил ее за плохой аппетит, однако ничего не заподозрил. Как только ложки перестали стучать о котелок, Уля вскочила, схватила ведро и посеменила к тропинке, ведущей в лес.
– Ты чего так поспешаешь, нонче, девка? Чаю даже не пила…
Вздрогнула Ульяша, стараясь не показывать своего смятения, робко улыбнулась отцу:
– Так я скоренько хочу прибрать, да и вам на помощь. Работа – то ждет.
– А подождет. Дай-ко и я с тобой до ручья прогуляюсь.
Илья Федорович встал, потянулся, надел картуз и шагнул к дочери. Сердце Ульяны забилось так, что казалось, стук его слышен был каждому из присутствующих. Возразить отцу она не смела. Уля понимала, что завидев их с отцом издалека, Семен успеет схорониться от глаз Ильи Федоровича. А если не спрячется, если поспешит ей навстречу? Уля готова была разрыдаться. «Поясок! – кольнула в самое сердце острая мысль, – увидит отец, несдобровать!»
–Чего ты, чумная, впереди отца понеслась? Али спешишь к кому?
– Придумаешь тоже, тятя, – радостно отозвалась Уля.
А обрадовалась она искренне: ну как же она сама не догадалась заговорить вслух с отцом, чтоб предупредить Семена, что идет не одна?
– Тятя, а чего ты это к ручью вдруг прогуляться вздумал, а тятя? – Уля как можно громче повторяла это слово, чтобы точно понял Семен, с кем она идет.
– Давно там не бывал, поглядеть хочу, чист ли еще …
– Так как же не чист, если мы оттуда воду пьем?
– А человек существо такое, ему хучь что подсунь, все потребит.
– Ну так с животами-то не маемся, тятя…
– Чего ты, сорока, заладила все: тятя, тятя… И вопросы какие-то всу дурацкие у тебя.
–А вот и ручей! – Ульяша со смехом побежала к воде.
Добежала, выдохнула: пояска на березе не было. А это значит, что Семен был сдесь, поясок снял, а сам успел схорониться.
– Нет, девка, тебе уже замуж пора, а ты все как кобыла скачешь, – ворчал отец.
– Тятя, ну куда мне замуж, мне и у вас с маманей хорошо живется, – смеялась Ульяна.
– Цыц, бешеная… Гляди, какая вода-то в ручье. Уж сколько лет течет, а вода прозрачная, звонкая, сладкая, – Илья Федорович зачерпнул пригорошню, выпил, блаженно зажмурился, – постой-ка, а это чего там в траве?
– -Где?– Уля проследила глазами за взглядом отца и обмерла.
В невысокой примятой траве валялся ее поясок.
– Это что ж ты тут свою одежу раскидала? – отец пытливо поглядел на дочь.
Потерять незаметно пояс от платья было невозможно, оба понимали это.
– А это я, когда ведро утопила, хотела петлю сделать, чтобы достать. Вот и сняла поясок. А потом вот эту березку гнула, а про пояс-то и забыла.
Ульяша схватила свой поясок и быстро спрятала в карман передника. Такую улику ей хотелось спрятать подальше от пытливых глаз отца. Ей казалось, что Илья Федорович все уже понял, она боялась даже поглядеть отцу в лицо.
– Смотри мне, Ульяна, я ведь знаю, что энтот бес на соседнем поле у Плужниковых
косит, если узнаю, что метку ему оставляла, закрою в дому и выдам замуж за любого, кто мимо пройдет. А ему, стервецу, ноги попереломаю. Так и знай.
– Да кто он-то, тятя? – Ульяна неумело изобразила удивление.
– Сама знаешь, кто. Но, коли не пойман, знать, не вор. Но я предупредил.
Илья Федорович нарочно говорил медленно и громко, что каждое его слово услышала не только Ульяна, но и тот, кто, возможно, притаился где-то недалеко.
– Подай ведро.
Илья Федорович зачерпнул воды, вынул ведро и неспешно, не оглядываясь на притихшую дочь, пошел в табор. Ульяна, мелко семеня, поспешила следом.
Семен, прибежавший к ручью раньше Ули, еще издали услышал ее голосок и басистый раскатистый говор ее отца. Метнулся к березе, на которой заметил яркий поясок, развязал узел, перепрыгнул через ручей и шмыгнул в кусты. Поясок, обвился вокруг ствола березки и вылетел из ладони, больно жгнув кожу. Возвращаться за ним было опасно. Пояс так и остался лежать яркой змейкой в невысокой траве. Семен только и успел упасть за небольшой валун в кустах и свернуться в клубок. Он слышал каждое слово старшего Никитина. Он представлял, что вот сейчас шагнет через ручей Илья Федорович, раздвинет куст и увидит его, Семена, сжавшегося в нелепой позе за валуном. Но Никитин не стал искать, ему, большому и строгому, достаточно было того, что, может быть, Семен, услышав его, не рискнет встречаться с Ульяной у ручья в трех шагах от отцовского табора. Да и сам Никитин не был уверен, что прав, оттого и не хотелось ему опростоволоситься перед дочерью, начав рыскать в кустах в поисках неведомо кого.
Лишь только шаги Никитиных стихли, Семен зайцем кинулся прочь.
Вернувшись на табор, Илья Федорович делал вид, будто никакого разговора у них с Ульяной не было. Коротко приказал сыновьям отбить литовки и идти в поле. Сам выпил большую кружку чая и пошел следом. Уля и Дуня, вымыв посуду, и оставив котелок с пшеном допревать на остывающих углях, поспешили следом. До самого вечера Ульяна гнала от себя мысли о Семене. За ужином, делала вид, что ей, как и всем хочется спать, что ее разморила жара и комары, ставшие к вечеру особенно злыми, поэтому, наскоро поев, вымыв пасуду, залезла в телегу, свернулась калачиком и сделала вид, что крепко уснула. Когда же над табором раздалось сопение и храп, Уля дала волю слезам.
Наутро кашеварить осталась Дуня, а вечером девушки собирались домой: у косцов заканчивался хлеб. Вернуться на следующий день они должны были уже втроем, отец заказал на помощь Ксению. Ксюшу решено было оставлять на таборе, а «этих двух здоровых кобылиц» должно было нагрузить работой, чтоб не прохлаждались и не лодырничали.
Анисья Михайловна встретила девушек радостью: любимая кобыла Ульяши Зорька принесла жеребенка. Тонконогий, худенький, он, качаясь на ножках в белых чулочках ,стоял посреди стайки и, не мигая, выпуклыми черными глазами глядел на девушек. Мать, почуяв гостей, тихо заржала, малыш повел ноздрями, тряхнул ушастой головой и поскакал по стайке высоко задирая ножки – прутики. Осторожно, чтобы не испугать нового жителя хлева, Уля пробралась к любимице, протянула ей на ладони соленую горбушку, погладила рыжую морда, обхватила за шею, прижавшись щекой к теплой лошадиной морде. Умная коняга положила голову на плечо хозяйке и замерла. Глупый лошадиный детеныш, запинаясь, бочком дошел до Ульяши и ткнулся влажной мордочкой ей в ноги. Уля засмеялась, погладила малыша между ушами. Он сначала замер от человеческой ласки, потом взбрыкнул задними ногами и поскакал галопом по стайке.