Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 10)

– Ишь, шустрый какой, – улыбалась Анисья, – как назовем – то?

– Шустриком и назовем, – придумала Ульяна.

– Шустрик? Как поросенок. Коней так не зовут.

– А у нас будет, – заупрямилась дочь.

– Ну, бог с тобой, пусть будет, если отец согласие на такое имечко даст.

Обе радостно засмеялись. Жеребенок замер, посмотрел на женщин и тоненько ответно заржал.

На следующий день на покос снова пошли вдвоем: Дуня, подоив корову, споткнулась на крыльце – рыжий кот Макарка легкой тенью метнулся под ноги, Дуня наступила на макаркин хвост, кот истошно заорал, Дуня оступилась и вывихнула ногу. Обмотанная лопухами и платком, смоченным в квасе, нога к утру распухла настолько, что ступить на нее не было никакой возможности. Решено было оставить Дуню дома на лечении.

Собрав в котомки снедь, сменные рубахи мужикам, Ксюша с Ульяшей отправились на сенокос. Шли по высокой росной траве, подоткнув высоко подолы. Бледная худая Ксюша едва поспевала за крепкой розовощекой Ульяной. Устав от быстрой ходьбы, взмолилась:

– Уль, послабони. Дай передохнуть.

Ульяна остановилась, с жалостью и любовью посмотрела на Ксению. Ксюшу в семье любили, была она доброй и ласковой, не перечила свекрови, уважала свекра, крепко любила мужа. С Ульяшей тоже сложились добрые теплые отношения. После второго выкидыша Ксюша осунулась и потускнела. В глазах ее светилась тихая тоска.

– Ксюша, давай сядем, посидим, гляди: вон пенек какой высокий.

– Нет, одышалась я, пойдем, только не шибко.

Не спеша девушки двинулись дальше. Ксюша, молчавшая всю дорогу вдруг начала разговор:

– Тошно мне, Ульяша. Так тошно, хоть волком вой.

– Чего это ты, – всполошилась Уля.

– Стыдно мне на маму с тятей глядеть, совестно, – Ксюша шумно вздохнула.

Не зная, что ответить, Уля молчала, опустив голову.

– Я, Уля, ночью проснусь, гляжу, гляжу на Матвея, а слезы меня так и душат. И

плакать не могу, и дышать больно. А потом молюсь до самой зари, Богородице молюсь, чтоб хоть одно дитя нам подарила с Матвеем. Сына хочу… – Ксюша всхлипнула.

– Ты чего, чего?– испугалась Ульяна, – да разве ж кто тебя винит?

– А ты думаешь, не винят? Молчат все, терпят. Я, Уля, ежели еще разок скину

дитя, уйду. К отцу своему уйду, пусть хоть бьет, гонит, а я в ноги брошусь и слезами молить буду, – быстро – быстро, хлюпая носом, говорила Ксюша.

Ульяна глядела на Ксюшу и, словно только что осознало, какое великое горе живет в ней. Рядом с Ульяной жил такой вот разнесчастный человек, а она, укутавшись в свое то ли счастье, то ли несчастье, даже не видела его горя. В порыве чувств, смеси жалости и любви, Ульяша обняла Ксюшу и стала быстро и жарко шептать ей в самое ухо:

– Ксюшенька, милая, да мы же тебя все так любим, так любим, никуда ты не

пойдешь, ты нам еще десяток ребятишек нарожаешь… Вон мамка, пока я у ней родилась, четверых схоронила…

Ксюша, прижавшись к Ульяне вдруг заголосила:

– Дык она ж их хоть родить смогла, а яааа....

Покос шел к концу. По прогнозам деревенских мужиков сухая погода вот-вот должна была смениться нудными мелкими дождями. Сено сметали в зароды. Цветистые еще недавно полянки превратились в серые безжизненные пустыни с колкой засохшей стерней. Последние две недели Ульяна не видела Семена, вернее, издалека она глядела на работающие в поле Плужниковых мужские фигуры, иногда узнавала Семена, вглядывалась, улыбалась, потом вздыхала и принималась грести подсохшую траву в золотистые копешки. Отец, вроде как, позабыл про разговор у ручья, был с Ульяшей добр и весел, но иногда, Уля замечала, бросал на дочь пытливый долгий взгляд, будто пытался уловить ее настроение. В такие моменты Ульяна старалась выглядеть веселее, почувствовав на себе взгляд отца, начинала шутить с братьями или напевать веселую песенку.

8.

В один из дней, когда Улю снова оставили кашеварить на таборе, у ручья она опять встретила поджидавшего ее Семена. Парень, воровато оглядываясь, вышел из чащи, перепрыгнул через ручей и, обхватив опешившую от неожиданной встречи Ульяну, жарко зашептал ей в самое ухо:

– Послезавтра сворачиваемся, кончили покос. А как вернемся в Авдеевку, уеду. Провожать придешь?

Ошеломленная вестью Уля выдохнула:

– Да как же это? Уже?

– А чего ждать-то? Так и до зимы просидим. А там, глядишь, сосватают тебя.

– Семушка, Семен… А как же я провожать приду? Куда?

Семен отстранился, крепко держал за плечи, говорил, глядя в глаза:

– Последняя ночь сегодня на таборе, на меже между полями ждать буду под

большим зародом.

– Ночью? – ахнула Ульяна.

– Приходи. Как все уснут.

Парень впился в губы Ульяны горячим поцелуем, потом молча развернулся, перескочил через ручей и скрылся за кустами дикой черемухи.

Ульяна долго еще смотрела вслед Семену, теребя раскрасневшиеся от поцелуя губы.

Глава 5

Вечером после ужина уставшие мужики быстро захрапели в шалаше. Ксюша, пытаясь улечься на телеге, долго ворочалась. Дни, проведенные на покосе, благотворно сказались как на внешности, так и на душевном состоянии молодой женщины. Ксюша порозовела, загорела, стала чаще улыбаться. Однажды даже весело и заливисто смеялась, когда Матвей, шутя и играя, осыпал ее выбранными из сухого сена цветами. Илья Федорович беззлобно журил молодых, однако и сам радовался переменам, наступившим в настроении невестки.

Вскоре и Ксюша тихо и спокойно засопела, примостившись удобно на мягком пахнущем луговой ромашкой и мятой сене. Ульяна, чутко прислушиваясь к дыханию невестки, пошевелилась, перекатилась со спины на бок. Снова прислушалась. Потом осторожно ткнула Ксению в плечо. Ксюша едва заметно дернула плечом, пробормотала что-то невнятно и снова засопела.

Осторожно перекатившись к краю телеги, Уля сначала замерла, потом медленно. Стараясь не шуршать сухой травой, привстала, спустила босые ноги на колючую и влажную от ночной росы землю, сползла с телеги. Воровато оглядываясь, тихо прокралась на цыпочках к большой березе, воровато оглядываясь, метнулась за ствол.Снова прислушалась. В таборе все так же дружно храпели отец и братья. На мгновение Ульяне стало страшно: что если заметят, если проснется чуткая Ксюша и, не дождавшись возвращения Ули, поднимет на ноги мужиков? Повернулась лицом к табору, сделала решительный шаг, а потом вдруг, неожиданно для себя самой, развернулась и помчалась, не чувствуя колкой травы, к меже на краю отцовского поля. Бежала со всех ног, не разбирая тропы, заглушая голос страха, поднимавшийся из глубины сознания, обгоняя собственные мысли. Лишь за пять метров от заветной межи внезапно остановилась. Сквозь волнение и страх быть пойманной пробилась писклявая мысль: «А может, не поздно еще назад?»

– Ульяша, ты?– тихо раздалось в ночи.

Ульяна вздрогнула. Поздно отступать. Несмело шагнула к темной, едва заметной в сумраке меже.

– Я, – услыхала свой голос словно со стороны.

– А я уж заждался, думал не придешь.

Парень встал из укрытия в полный рост, шагнул навстречу, протянул руки, чтобы обнять.

– Ненадолго я, боюсь спохватятся.

Тревожные мысли роем вились в голове девушки, но она, отгоняя их, шагнула в объятия к любимому. Прижалась, уткнулась в плечо. Теплые чуть влажные губы Семена заскользили сначала по ее шее, потом по щекам, затем прильнули к мягким губам девушки.

Ульяша задыхалась от поцелуев, пытаясь вырваться из объятий, прикусила чуть губу Семена.

– Ты чего, – охнул парень, – я ж соскучился.

– Погоди, – выбираясь из тесного кольца крепких рук, шептала Уля, – погоди.

– Я ж люблю тебя, ласточка моя, птичка, – жарко шептал ей в ухо Семен, снова

сгребая девушку в объятья, – никого больше не вижу, не думаю ни о ком.

Ульяна не на шутку испугалась, напор парня, ее беззащитность перед ним, темнота – все пугало ее, сковывая тело, словно железными тисками. Безвольную и испуганную, увлек ее Семен на землю, прижал телом, сжал руками, закрыл рот жадным поцелуем.

– Сема, чего ты, чего, – пыталась вырваться Ульяна.

– Тише, тише, не шуми, разбудишь отца, тебе же хуже будет.

Ульяна зажмурилась, больно закусила губу. Горькое чувство обиды захлестнуло ее с ног до головы. Некогда любимый, ласковый Семен был для нее теперь самым страшным на свете человеком. Именно он, тот, о ком думала ночами напролет, топтал ее любовь сейчас грязными мужицкими сапогами, убивал ее девичье еще неокрепшее чувство, поганил тело. Крикнуть бы сейчас, заголосить… Прибегут отец и братья, да что увидят? Ее распластанную на земле, униженную, измученную? Можно ли пережить будет такой позор?

Чуть позже, когда лежали они на холодной траве, а небо, все еще усыпанное звездами, начало светлеть, где-то в лесу ночная кукушка завела свой вечный печальный разговор. Каждое «ку-ку» отдавалось в сердце Ульяны болью. Ей казалось, что птица знает о ее, Ульянином горе, сочувствует ей, успокаивает. Казалось, что вместе с ней плачет большая невидимая глазу птица.

Несколько минут они лежали молча, потом Семен прервал молчание. Говорил он медленно и спокойно:

– Ты не обижайся на меня, Ульяна, я ить не со зла. Ты не подумай, я человек