Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 11)

честный, обещал жениться – слово свое сдержу.

– Зачем же ты так, – глотала слезы Ульяна.

– А чтоб ты меня дождалась, – спокойно ответил Семен, покусывая травинку,

вытянутую из валка сена, не убранного еще косцами.

– Я б и так дождалась.

– А это не факт, – козырнул умным словечком парень, – забыла бы и пошла за

того, кого твой папаня бы присоветовал. Ты не плачь, – парень ладонью смахнул слезу с ее щеки, – я слово свое сдержу.

– Зачем ты так…– тупо повторила Ульяна.

– Не плачь. Гляди, сколько кукушка нам с тобой годков накуковала… Слышишь? Я

уж и со счету сбился.

Ульяна молча отвернулась.

– Ульяш, ну будет тебе. Не плачь… Ты теперь только моя, Ульяна. Только моя,

никому тебя не отдам, – Семен осторожно дотронулся до Улиного плеча, – я вернусь, обязательно к тебе вернусь… А что было у нас с тобой до свадьбы, ты не горюй, все равно я бы от тебя не отступился.

– Не отступился?– Ульяна резко повернулась и почти крикнула в лицо парню, – а

меня ты спросил? А я хотела так?

Семен, глядя ей в глаза, ухмыльнулся:

– Да не бейся ты так, дурная. Ты ж сама пришла. Чего ж теперь меня-то винишь?

Я тебя силком не тащил.

– А теперь слушай, – уже спокойно сказала девушка, – ежели ты со мной такое

совершил, не пожалел, год тебе даю, вот от этой самой ночи до такой же ровнехонько через год: если ты вздумал со мной поиграться, я тебя упреждаю, что в эту же ночь ровно через год утоплюсь. Год тебе даю.

Ульяна тяжело поднялась с земли, отряхнула подол платья от налипшей трухи и молча побрела в сторону родительского табора. Семен еще долго смотрел ей вслед, облокотившись о землю, потом медленно лег, закрыв лицо руками.

Через два дня Семен, получив расчет от Плужникова, собрал кой-какие вещички, заколотил досками окна и дверь в своем стареньком домишке и отбыл в неизвестном направлении.

Добравшись в ту ночь до табора, Ульяна от нервного потрясения, видимо, уснула быстро, сон ее был нервным и чутким. Несколько раз она проваливалась в забытье, потом вздрагивала, просыпалась, не открывая глаз, переворачивалась на другой бок и снова забывалась тревожным сном. Утром, часам к шести, отец разбудил Матвея с Алешкой. Алешка лениво потягивался и зевал, ежась от утренней прохлады, Матвей же, наскоро умывшись, растормошил сладко спящую Ксению, щекоча ей ноздри соломинкой. Ксюша по деревенской привычке, быстро вскочила, заметалась по табору, собирая на стол нехитрую еду. Ульяна не торопилась вставать. Она лежала в телеге, не открывая глаз. Отец прикрикнул, Ульяна не отозвалась. К телеге подошла Ксюша:

– Ульяш, вставать будешь?

– Буду, куда мне деваться?

– Ты куда это сегодня ночью шастала?

Ульяна едва заметно вздрогнула. Мысли роем заметались у нее в голове. Ксюша заботливо, словно мать, погладила Улю по растепанным со сна волосам:

– Уж не приболела ли ты?

– Живот чего-то ночью прихватило, – ухватилась за спасительную мысль Ульяна, – и сейчас вот чего-то крутит.

Ульяна не соврала: ее мучила неприятная ноющая боль внизу живота.

– Чего это? – удивилась Ксюша, – вроде, с одного стола едим.

– Щавелю я вчера пожевала, видать, с него и прихворнула, – придумала Ульяна отговорку.

– А я ночью чую, в боку захолодело, глаза открыла – нет тебя. Я ведь думала,

дождусь, может, случилось чего, да сама не заметила, как уснула. Потом чую, ворочаешься под боком, да и успокоилась.

– Говорю же, до кустов ходила, – Ульяна поднялась с телеги, – покуда не

попустило, сидела там.

– Так, может, еще полежишь? Лучше тебе?

– Лучше. Чего это я разлягусь? Мужикам чего скажем? Алешка же засмеет.

– И то правда, – улыбнулась Ксения, – этому зубоскалу только скажи.

Глава 6

Конец августа выдался сухим и душным. Трава загодя пожухла, подсолнухи никли вихрастыми головами к серой пыльной земле, ботва картошки высохла и скукожилась. Голопузая ребятня, ошалевшая от внезапного подарка природы, – лето в Забайкалье короткое и прохладное – целыми днями плескалась в речке и на озерце. Молодежь, парни и девки, в этот короткий период между сенокосом и уборкой урожая, проводила вечера на поляне за огородами, там, где прошлым летом завязались тугими узелками чувства Ульяши Никитиной и Семки Березина. Ульяна на поляну больше не ходила. Ее самая близкая и дорогая подружка Дуняша сразу по окончании сенокоса была сосватана в соседнее село, сговорились быстро, венчание назначили на конец октября. По случаю скорого замужества Дуняша отбыла к матери. Без Дуняши Ульяна заскучала. В ее горенке стало тихо и тоскливо.

После встречи ночью на сенокосе Ульяна больше не виделась с Семеном. Горькая обида на парня поселилась в ее душе, зацепилась, словно заноза, не отпускала. Ульяша стала задумчивой и рассеянной, а после того, как мать заподозрив неладное, стала задавать вопросы о здоровье, Уля стала стараться казаться веселой, хоть и выходило у нее это с большим трудом. Через несколькой дней после той памятной встречи с Семеном по селу промчалась новость – Сенька-пастушок заколотил в своей ветхой избенке окна и ставни и отбыл в неизвестном направлении. Одни говорили, что подался парень на железную дорогу работником, другие, что отправился в артель купца Симонова, третьи и вовсе утверждали, что отбыл парень на золотые прииски за Урал.

Новость эту Уля восприняла спокойно, измученная тяжелыми думами, она даже порадовалась про себя тому, что Семен ушел из села, надеялась тайно, что вернется он к весне и попросит ее руки у строгого Ильи Федоровича. А порой бессонными ночами думалалось ей, что вдали от нее позабудет Семен про все свои обещания и тогда… Что будет тогда, Ульяша не знала, она гнала от себя дурные мысли, а потом снова и снова думала, боясь представить, что ждет ее потом, если вдруг сбудутся ее страхи.

Узнав об отъезде назойливого ухажера, Илья Федорович испытал облегчение, полагая, что Ульяна скоро забудет о несостоявшемся женихе: с глаз долой, из сердца – вон. Но вскоре, наблюдая за дочерью, встревожился: как ни старалась Ульяна казаться веселой, все же в поведении ее обозначились сильные перемены. Обычно веселая, смешливая девушка стала тихой и молчаливой.

– Тоскует, – по бабьи просто объяснила поведение дочери Анисья Михайловна, – пройдет, забудется.

– Дай, господь, чтобы так, – вздыхал Илья Никитин.

8.

В начале сентября Ульяна поняла, что беременна. Ошибаться она не могла, своими глазами видела, как дурно было в начале беременнотей Ксении. В первый раз Ксюша еще держалась, а вот во второй совсем измучилась. Ее постоянно тошнило, голова кружилась, бедняжка едва ходила и почти ничего не ела. Похожее состояние начала чувствовать и Ульяна. Однажды, доставая к обеду из печи котел со щами, Уля едва удержала в руках ухват – в глазах ее внезапно потемнело, комната поплыла перед глазами. К счастью, рядом оказалась проворная сноха. Подхватила Ульяну за руки, придержала ухват, помогла поставить щи на стол. Потом внимательно посмотрела на побледневшую вдруг Ульяшу:

– Ты чего?

Ульяна испугалась, смутилась, стараясь не глядеть на Ксюшу, соврала:

– Оступилась случайно.

Вместе они накрыли стол, позвали обедать семью. За обедом Ксюша исподтишка все глядела на Ульяну, сводила в раздумьи к переносице свои тонки брови, крошила пальцами хлеб, забывая поднести кусок ко рту. Ульяна краем глаза видела все, и ей это не нравилось. Вдруг Ксюша чего заподозрила? Уля поглядела на остальных: братья дружно швыркали щи. Стуча ложками по мискам, отец ел медленно, не торопясь, мать по привычке суетилась, подкладывала сыновьям куски хлеба, подсовывала плошку с пожелтевшим прошлогодним салом. Желтое, покрытое крупинками соли сало вызывало у Ульяши дурноту, поэтому, когда мать подвинула чеплашку по руку Матвею, Ульяна мысленно поблагодарила ее, а на жующего со смаком желтый пахучий шмат Матвея Ульяна старалась не смотреть. Семейный обед уже начинал казаться ей пыткой, когда вдруг пришло неожиданное спасение. Во дворе залаяла собака, старая рыжая сука без имени, а потом к ней присоединился ее сын, молодой крупный кобель, сидящий на цепи. По крыльцу затопали сапоги, хлопнула дверь в сенцах, потом кто-то хрипло покашлял за дверью, чей-то сильный кулак дважды бабахнул во входную дверь, не дожидаясь ответа хозяев, вошли двое.

– Здоровы будьте, хозяева! – басовито приветствовал семью Никитиных старший гость.

Младший суетливым движением стянул с головы шапку, неловко поклонился.

– Проходите, гости дорогие нежданные, – усмехнулся Илья Федорович, не вставая с места, кивнул жене, – подай гостям стулья, мать.

– Садитесь с нами отобедать, – засуетилась Анисья Михайловна.

– Спасибо, хозяйка, отобедали уже.

Ульяна, улучив момент, выскочила из-за стола, поблагодарила мать за обед и убежала к себе в девичью.

Гости, отец и сын Кулаковы, приняли из рук Анисьи табуреты, но пройти дальше порога отказались.

– Разговор у меня к тебе, Илья Федорович имеется сурьезный, – начал старший Кулаков.

– Ну, отчего ж не поговорить с добрым человеком, – отозвался старший Никитин, уже догадываясь, к чему явились эти двое.

Братья Никитины, тоже уловив к чему все идет, быстро дошвыркали похлебку и вышли из-за стола, Ксюша с Михайловной кинулись приводить стол в порядок.

Проводив строгим взглядом сыновей и невестку, Илья Федорович пригласил за стол жену. А потом обратился к гостям: