Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 8)

Мечты были такими радостными, а вот реальность глядела сурово: в избе шаром покати, в кармане дыра. И вот эта самая реальность никак не давала Семену возможности прямо сейчас собраться и уйти в артель – даже харчей и кой-какой приличной обувки у Семена нет. А голодный и босый много не наработаешь, по первому снежку же босиком и побежишь обратно в старую свою избенку под латаную -перелатанную крышу.

Лето Семен решил пережить в деревне, благо работы полно, можно подкопить немного деньжат, справить себе теплую одежу и уж тогда отправиться за длинным рублем.

Нанявшись в работники к Ивану Плужникову, мужику богатому и прижимистому, весь июнь Семен не разгибал спины. Сыновья Ивана Никита и Андрей да четверо наемных работников пахали и бороновали землю,сеяли пшеницу и овес, сажали картошку. Работали с утра до ночи, но платил за работу Плужников щедро. Когда отсеялись – отсажались, предложил Иван Петрович еще работы: в июле начинался покос. Лето выдалось щедрое, трава стояла густая, высокая. Посчитав грядущие расходы, прикинув так и сяк, Семен решил, что остаться на покос можно. В тайне он еще надеялся свидится с Улей перед отъездом из села. Больше всего Семена манила мысль о том, что покосы Никитиных и Плужниковых граничили друг с другом, а это значило, что рано или поздно, он выгадает момент для свидания.

Но встреча состоялась раньше. Перед покосом Плужников дал работникам три дня отдыху. Вот тогда-то и повстречались Ульяна с Семеном у озера. Тот разговор и последние слова Ульяны больно ранили сердце Семена, и если бы не обещание, данное Ивану Плужникову отработать покос, Семен тут же и ушел из деревни.

Самая хлопотная пора для крестьянина – время покоса. Тут надо так подгадать, чтобы успеть сено скосить, просушить, сметать в зароды. Сухой теплый июль – самая благостная пора для заготовки сена. В Забайкалье в июле дождей бывает мало, но уж если зарядит, то на несколько дней. Нерадивый хозяин, не успевший сметать зароды, рискует оставить свою живность на зиму без пропитания. Мокрое сено гниет быстро, а если его и успевают просушить,то скотина ест его неохотно, быстро тощает, а значит, и молока, масла, простокваши хозяину не видать. Потому работать приходилось в покос дружно, споро, почти без отдыха. Месяц, а то и больше мужики жили в таборах при покосных землях. Лишь изредка раз или два за покос выезжал кто-нибудь из мужиков в деревню, запастись провизией, помыться в бане. Женщины в таборе жили редко, чаще выезжали в помощь одна – две из семьи, чтобы помогать сгрести сено, приготовить похлебки,постирать вещи в ближнем ручье.

Выезжали на покос с вечера. На таборе подбивали стол и лавки, чинили шалаш, обустраивали место для костра, осматривали место покоса, пробовали литовки, после готовили простой ужин и чуть темнело заваливались спать, чтобы ранним утром, еще по росе начать косьбу.

Покос Никитиных расположен совсем недалеко от села, не дальше шести километров. Испокон веков место у них было хорошее, травяное, сухое, окруженное со всех сторон березовым лесом. В лесу – бойкий ручеек с ледяной прозрачной водой, красноголовые подосиновики, душистая земляника, кислая терпкая костяника. Хорошее место, богатое высокой осокой, пыреем, ромашкой, синими колокольчиками.

Каждый год, приехав на табор, обходил перво-наперво хозяин свои владенья. Вдыхая сладкий лесной воздух, готовился Илья Федорович к праведному крестьянскому труду. Под серым выщербленным камнем в зарослях шиповника спрятан был оселок – точильный камень, так уж водилось у сибирских крестьян : вывозить весь скарб с покоса нельзя, необходимо оставить хозяйскую метку. Вот и прятали мужики заветные оселки в укромных, только им известных местах.

Достав оселок, Илья Федорович, прищурив глаз, осмотрел оселок со всех сторон, оценил, не попортился ли. Холодный шершавый камень радовал своей тяжестью – крепок еще, не рассох и не размок, не выщербился. Как драгоценность вынес его хозяин в табор, положил на стол:

– Вот, мужики, обратился к сыновьям, – можно и покос начинать.

Матвей с Алешкой согласно закивали, по очереди взяли в руки оселок, взвесив в руке, как и отец, рассмотрели, аккуратно вернули на прежнее место, куда положил его отец. Сенокос начинался.

Готовить в таборе и ворочать сено в тот год снарядили Дуняшку с Ульяной. С вечера Девушек с собой не взяли – жалели лошадь. Уля с Дуней с узелками,в которые был завернут свежий хлеб и зелень, рано по утру отправились на покос пешком. Еще издали разглядели они белые рубахи отца и братьев далеко в поле, те, чуть рассвело, принялись за работу.

Девушки, неспешно, разложили в таборе вещи, прибрали продукты, наносили из ручья воды, выскребли до бела стол, наварили каши.К приходу мужиков на столе уже стояло два дымящихся котелка. В первом – пшенная каша на сале, в другом – густой сибирский час, забеленный козьим молоком. В центре стола – румяный утренний каравай. Дух от стола невообразимый: аромат каши с костерка щекочет ноздри, рот наполняется слюной. Сосредоточенно быстро стучат ложки. Кашу едят прямо из котелка деревянными ложками. Чай пью не торопясь, смакуя. На обед полчаса в самую жару, потом еще час на отдых и снова за работу.

Ульяшу решено оставить на таборе, надо помыть котелок, принести воды, наносить сушняку для костра, приготовить ужин. Дуня будет сегодня ворочать сено, много с утра накосили Никитины, солнце к обеду провялило с одной стороны, пора ворошить, чтобы просохло с другой стороны.

Мужики улеглись в теньке, скоро захрапели. Дуня спохватилась помочь Ульяне, стала мыть котелок и ложки. Ульяна отправилась к ручью за водой одна.

От ручья еще задолго веяло прохладой.Продираясь сквозь заросли ивняка, наросшего во влажном месте, Ульяна поскользнулась на мшистом камне, проехалась по влажной траве, выпустила ведро, которое с грохотом покатилось по земле, шлепнулось с глухим всхлипом в ручей и пошло ко дну. Ручей был неглубокий, но у самого истока образовалась ямка, в которую медленно погрузилось улино ведро. От досады девушка топнула ногой. Лезть в ледяную воду не хотелось. Уля оглянулась в поисках ветки, которой можно было зацепить со дна тяжелую посудину. Не найдя ничего подходящего, Ульяна потянула на себя ствол тонкой березки, силясь сломать, чтобы соорудить для подобие коромысла.

–Пошто это вы, Ульяна Ильинична, ни в чем не повинную березку крушите?

Уля вздрогнула. Увлеченная работой она не заметила Семена, давно уже наблюдавшего за ней с другого бережка.

– Помог бы лучше, чем зубоскалить, не вишь, штоли, ведро уплыло.

– А я завсегда готов, Ульяна Федоровна, – парень коротко хохотнул.

– Ну, чего уставился, – девушка смущенно отвернулась и принялась еще яростнее тянуть на себя упругий ствол.

– А что мне будет за работу? – Семен все так же усмехался, глядя на растерявшуюся от неожиданности девушку.

– Да ничего тебе не будет, – рассердилась всерьез Ульяна, – сама справлюсь.

Отпустив ствол березки, Уля шагнула к ручью. В тот же миг Семен ловко перепрыгнул с берега на берег, подхватил Ульяну под мышки, перенес аккуратно на сухое место, стал на колени у самой кромки ручья, ухватился за выступающий корень, согнулся, сунул руку в ледяную, прохватывающую до самых костей воду и ловко вытянул Улино ведро. Вода на дне ручья замутилась, потемнела.

Передавая ведро Ульяне, Семен грустно и серьезно посмотрел ей в глаза.

Ульяна почувствовала, как от его взгляда внутри у нее похолодело, словно плеснули ей в душу ледяной воды из ручья, остудив все внутренности.

– После покоса уеду, – коротко сообщил Семен.

Неожиданные слезы закипели на глазах девушки. Взяв из рук парня ведро, она отвернулась, закусила губу. От веселья Семена не осталось и следа, он стих,присмирел.

–Я, Ульяша, так решил: заработаю денег – вернусь. Дождешься – женюсь. А нет, так прокучу все деньги и уйду туда, откуда не выберешься запросто, пойду железную дорогу строить, сейчас, говорят, многие туда нанимаются. Забуду тебя, а ты живи , как знаешь.

– Как просто у тебя все, Сема. Уеду, забуду. Разве ж любовь так легко можно забыть?– Уля спокойно и грустно смотрела на парня.

– А что прикажешь? Я, Ульяна, тоже гордый, может быть. Отец твой меня к тебе не подпустит, ты играешься, а я терпеть должен. Нет, я от своего не отступлюсь, но и гордость я тоже имею. Дождешься – сговоримся, и отец твой помехой не станет, а нет,так и печалиться нечего.

– Ах вот как! – прошипела Уля, прищурив глаза, – Вот как! Ну и катись отсюда, тоже мне, жених сыскался, гордость он имеет! Ты, может, все сердце мне выел, может через тебя я мучаюсь, а ты гордый! Ты… Ты…

Слезы градом покатились по Улиным щекам. Не таясь от Семена, Уля разревелась в голос.

Испугавшись слез и гнева Ульяны, Семен в два шага подскочил к любимой, обнял за плечи, крепко прижал.

– Глупая ты, чего реветь вздумала?Я ж люблю тебя. Сегодня с утра как тебя

увидал, так работать не могу, все в вашу сторону шею воротит. Гляжу, ты после обеда за водой, и я сюда бегом. Ноги сами принесли… Не могу я без тебя, Уля…

Семен говорил и покрывал лицо девушки мелкими частыми поцелуями. Ульяна не отстранялась. В эту минуту им обоим казалось, что на земле не осталось никого, кроме них двоих, верилось, что счастье не за горами, что беды и проблемы им по плечу.