Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 5)
– Да кто ж узнает? Мы никому не скажем, – счастливо смеялась Уля.
– Любишь его?
– Ой, Дуня, не знаю. Иногда и не думаю вовсе о нем, а бывает ночью проснусь и уснуть не могу, все о нем думаю и думаю.
– Ой, Ульяша, бедовая ты.
– Это почему еще?
– А потому что не бывать тебе его женой. Не отдаст тебя за него отец.
– А я сбегу!
– Сбежишь?
– Ага!
Ульяша схватила Дуню за руки и закружила по комнате.
– Сбегу, ей-богу сбегу.
– А тятя поймает и выпорет!
– Далеко сбежим. Не найдут нас, – Уля примолкла и села на кровать, – я ведь тоже, Дуня, боюсь. Вот теперь боюсь. Может, и не надо уже идти к Марфе? А что, скажусь больной!
Дуня во все глаза смотрела на Ульяшу.
– Эк ты выдумала! Я, значится, хожу, выглядываю его, письма ему втихаря подсовываю, а она больной скажется!
– И скажусь, – заупрямилась Ульяна.
– А, может, и правда, не ходи. Боязно.
– Боязно, – Уля топнула капризно ногой, – а вот и пойду! Назло тебе пойду.
– Да ну тебя, – обиделась Дуня, – мне -то чего.
Уля давно решила, что свидится с Семеном. Свой страх она одновременно и укрепляла и разгоняла перепалкой с Дуней. Тревожно ей было от одной мысли, что останется скоро наедине с Семеном, тревожно и радостно. Уля была благодарна Дуне за то, что та молча, без слов все понимала. Сама она еще даже и не знала, что скажет любимому. Она больше ждала от него слов, казалось ей, что встретятся они и все само собой разрешится.
В назначенный день Уля с Дуней вечером прибежали к Марфушке. В избе было натоплено, душно. У Марфы уже было шумно и весело. Настя Рябинина, подружка Ульяши, и Дарья Матвеева, ее соседка, посмеиваясь, лузгали семечки и перешептывались. Бабка Акуля сидела тут же за столом на высоком стуле, пошвыркивая чай из блюдца.
Еще загодя девушки договорились плести половики, заранее надрали лоскутов из старой одежды, каждая принесла с собой котомку с заготовленным материалом. Котомки развязали, лоскуты перемешали в одну кучу.
Позже всех пришли сестры Малинины, Анна и Катерина. Тонкая и стройная старшая, скинув с себя собачью доху, тут же принялась рыться в лоскутах, разглядывая самые яркие и интересные. Младшая, дородная, коренастая Катерина, молча, не глядя ни на кого, протопала в угол лавки, села, сложив полные красные руки с обгрызенными ногтями на коленях.
Коврики-половики плелись легко и скоро: две полоски связывались между собой, скручивались в петельки, потом еще полоска, еще и получался простенький круглый тряпичный блин. Такие половики стелили при входе в дом, у кроватей, самые большие и нарядные украшали горницы.
За работой девушки пели. Анна Малинина, самая голосистая затягивала:
Ой на горке калина,
Ой, на горке калина,
Ломала.Я, калину ломала, да, Я калину ломала, да. Я калину, молоденький, Ломала, да, Я калину, серебренький,
Девушки нестройным хором подтягивали:
Вязала,Да, в пучочки вязала, да, Да, в пучочки вязала, да. Да, в пучочки, молоденький, Вязала, да, Да, в пучочки, серебренький,
Складала,Да на край дорожки складала, Да на край дорожки складала. На, край дорожки, молоденький, Складала, На, край дорожки, серебренький,
Со двора.Да, едет милый со двора, Да, едет милый со двора. Да, едет милый, молоденький, Со двора, Да, едет милый, серебренький,
Грустная жалостливая песня тянулась без конца. Она словно завораживала поющих девушек, утягивала их мысли за собой, заволакивала разум. Слова песни повторялись, действия девушек тоже. Вдруг из угла раздался крепкий басовитый голос Катюхи Малининой:
С собой.Да, возьми милый с собою, Да, возьми милый с собою. Да, возьми милый, молоденький, С собою, Да, возьми милый, серебренький,
Запела Катерина, одна за другой замолчали певуньи. Резкий дурной голос младшей Малининой звучал словно набатный колокол: громко, низко, раскатисто. Катерина тянула песню самозабвенно, словно не замечая ничего кругом, прикрыв глаза, она в упоении тянула:
Ой на горке калина,
Ой, на горке калина…
–Ох ты ж, господи, – донеслось с печи, куда после чаепития влезла Акулина, – неужто медведь ревет…
Россыпью серебристых колокольчиков зазвенел в избе девичий смех. Катерина осеклась, насупилась. Ульяша смеялась со всеми, но все чутко прислушивалась, когда стукнет в оконце Семен. Боясь не услышать, Уля села напротив окна и не сводила глаз с мутной темени за стеклом.
–Тук-тук…
Сердечко забилось. Замерла. Дуня ткнула неприятно под ребра локотком. Переглянулись. Дуняшка кивнула на дверь.
–Боязно, – одними губами прошептала Уля.
Ей не приходилось еще обманывать родителей, не умела врать, оттого затаился в ожидании встречи в теле ее страх, нудным червячком сосущий где-то желудке.
Стук повторился. На Улю уставились шесть пар глаз. Ульяша вскочила, схватила шаль и полушубок, выскользнула за дверь, впустив в дом клубочек белого пара. В сенцах отдышалась, пытаясь унять бьющееся, как воробей в силке сердце, перекрестилась, открыла дверь, ступила на низенькое ветхое крылечко.
В сумерках, выскочив из избы, освещаемой тусклыми коптилками из картошки и сала (керосин бабка жечь запрещала), Ульяша разглядела силуэт в мохнатой шапке.
Глава 2
4.
– Здравствуй, Ульяша, – голос Семена звучал тихо и хрипловато.
– Здравствуй, Семен, – Ульяна нерешительно топталась на крылечке.
Семен шагнул вперед, протянул руку, Уля руку отстранила, ступила с крыльца. Все Ульяшины мысли, все слова в один миг улетучились. Ах, сколько же она передумала, сколько слов заготовила для встречи, а сейчас ничего и вымолвить не могла.
–Стосковался я за тобой, Ульяна, – Семен заглянул девушке в глаза.
Уля молчала, не решаясь глядеть в лицо парню.
Вдруг решительно и крепко обнял парень Ульяшу, притянув к себе. Уля перлась в его грудь кулачками, зажмурилась.
– Пойдешь за меня?
– Пусти.
– Отвечай, пойдешь?– голос парня звучал умоляюще.
– Сватов зашлешь?
– Зашлю.
– Не благословит тятя. А я без благословения не пойду.
– Сбежим?
– Да ты что?– Уля резко отстранилась и сделала шаг назад.
– Да и верно, куда мне жена? Куда я тебя приведу?– парень нервно хохотнул, – я в артель пойду, Ульяна, заработаю денег, и приду за тобой. Дождешься?
– Дождусь.
Семен шагнул к Ульяне, сгреб ее в охапку и прильнул холодными от мороза губами к губам девушки. Так же резко отпустил, отстранился, развернулся и пошагал прочь.
Уля стояла ни жива не мертва, молчала и глядела вслед уходящему Семену.