Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 4)

Акулина же обмазала девчонку теплым ржаным тестом, уложила в корзинку, застеленную пуховым платком, примостила корзинку на печь, потом, взяла большую глиняную чашку, вошла в горницу, где уже уснула обессиленная от слез Анна, растолкала ее, сунула одурманенной от слез и сна невестке чашку в руку и потребовала:

– Дойся! Сколько смогешь.

Слабыми еще, дрожащими руками по капле давила Анна желтое молозиво в чашку. Кое-как закрыв донышко, слабым голосом позвала Анна свекровь, та молча вошла, забрала чашку и вышла. Потом достала с печки корзину с девчонкой, потыкала пальцем застывшую корочку теста, проковыряла дырочку в коконе, пощупала – внутри было влажно и тепло – вынула палец, залепила дырку выковыренным изнутри мякишем. Потом ткнула осторожно малютку в щечку: девчонка рефлекторно разинула розовый беззубый ротик. Акулина смочила чистую тряпочку в молозиве и сунула кончик внучке в рот. Та сперва недовольно скривилась, а потом зачмокала.

– Не помрет, – кивнула Акулина сыну, сидевшему все это время тихо у окна в большой горнице, – жрать хочет, значит, и жить будет.

Десять дней новорожденная пеклась на печи и сосала тряпицу, смоченную в материнском молоке, а на одиннадцатый, с раннего , еще до петухов, утра, загорланила, да так звонко, что мать, прикорнувшая на лавочке у печи (ночами она теперь сменяла Акулину, повторяя точь в точь свекровкины действия), свалилась на пол и лежала так, не понимая спросонок, что происходит, пока свекровь, крестясь и охая, не подняла ее с полу. С того дня девчонка начала расти и крепнуть день ото дня. Одно только огорчало Овсянниковых – в тот день, когда Марфушка, так они крестили малютку, закричала с печи, она впервые открыла глаза, и оказалось, что левый Марфушкин глаз сильно косит. Анна, увидев это, опять было заголосила, но Акулина дала невестке такого тычка, что та разом замолчала, схватила девчонку, вывалила налитую в синих прожилках грудь и сунула дочери в рот. Марфушка зачмокала, засопела.

Через год Марфушка уже смешно косолапила по избе, широко улыбалась родителям и бабке, демонстрируя четыре крепких белых зуба, уплетала все, до чего могла дотянуться. Росла она бойкой, смышленой девчонкой, только уж больно неказистой, толстенькой, коренастой, коротконогой.

Когда минул Марфушке год, схоронил Викентий Овсянников жену свою Анну: не разродилась она долгожданным мальчонкой. Застрял крупный парень в родовых путях матери, померли оба, так их и схоронили в одном гробу. Горевал Викентий сильно, пил и плакал. Акулина, крепкая тогда еще тетка, уговаривала сына образумиться, совала ему в руки бестолковую еще вертлявую дочь, твердила, что у ребенка матери нет, да еще и отец горький пьяница, а потом однажды, устав от уговоров, отхлестала пьяного сына ухватом. Викентий выл, валялся по полу, но отнять у матери ухват не решался. А на следующий день, протрезвев, попросил у матери прощения, собрал котомку и отправился на покос (стояла самая пора), а вернувшись через два дня, истопил баню, напарился, вылил верхом целую бочку ледяной колодезной воды и с той поры успокоился. Покойную Анну больше будто и не вспоминал. Так и стали они жить: Акулина заменила внучке мать, Викентий вел большое овсянниковское хозяйство.

Дочь свою Викентий, вроде, и не шибко любил, но не обижал, жалел даже, понимая, что Марфушке его не бывать счастливой девкой, а потом женой, потому как чем старше становилась Марфа, тем сильнее была заметна ее некрасивость.

А как исполнилось Марфе пять лет, привел Викентий в дом из соседнего села новую жену, мачеху своей Марфушке. Степанида была уже перестарком, ей шел двадцать пятый год, собой она была дурна, а нравом кротка. Тихонечко вошла она в дом Овсянниковых, Акулину побаивалась, падчерицу словно и не замечала вовсе. Она кормила Марфу, обстирывала, даже плела ей косы, но почти все делала молча. Пока не родила крикливого тощего Васятку, а следом за ним толстощекую Машку. Вот тогда-то и узнали все истинную натуру Стешки. Стала она капризной, ленивой, начала шпынять Марфу, зубатилась с Акулиной.

Викентий, не чаявший души в младших детях, словно и не замечал перемен в жене. Акулина, прикепевшая всем сердцем к старшей внучке, не тянулась душой к младшим, оттого и начались у нее недомолвки с невесткой. Ночами Степанида жаловалась мужу на мать, притворно плакала и вздыхала. Акулина, не знавшая до поры об невесткиных жалобах, прятала от сына недовольство Стешкой, пока однажды не разразился скандал. Восьмилетняя Марфушка не доглядела за годовалой Машкой, та споткнулась и расшибла об лавку губу. Вот за это и отвозила Марфу мачеха мокрым рушником по спине. Марфушка взвыла.

– Ах ты, змеюка, ты пошто робенка лупцевать взялась? – взвилась Акулина

– Я пошто? Да ее драть с утра до ночи надо, робенку эту! Приедет Викентий из лесу, еще выдерет! – горланила Стешка, утирая нос Машке, орущей на всю околицу.

– Ах ты, стервь! Да Викешка ведь и ейный папаша будет! А девку забижать не позволю!

– Ах вот вы как, маменька! – зло зыркнув на свекровь и притихшую

Марфушку, Стешка, схватив на руки Ваньку, прижимая детей к себе, выскочила в дверь.

Рыдающую Стешку нашел Викентий в стайке у коровы. Жена безутешно всхлипывала, лежа на сене. С двух сторон от нее мирно спали закутанные в тряпки Ванька и Манька. Кое-как, сквозь слезы и стоны, рассказала Степанида мужу, как ругала ее и обижала свекровь, что сил ее больше нету, и помрет она от несправедливости такой, а вместе с ней и дети. Викентий прикрикнул на жену, сгреб детей, занес в избу, уложил в люльки. Молча сел к столу.

Мать свою Викентий любил и уважал, но и семьей своей дорожил, а потому решено было так: мать и Марфушка поселятся на второй половине дома в старой горнице, а Викентий с семьей будет жить в новой части просторной овсянниковской избы. С той поры так и пошло. Дивно стали жить Овсянниковы, в деревне долго судачили, все дивились небывалому семейному укладу, а потом привыкли.

Вот в этой Марфушкиной горнице и стали собираться несколько лет спустя подружки. Бабка Акулина к той поре уже почти оглохла и ослепла, поэтому все больше лежала на печи, не мешая девушкам. В горнице Марфы девушки вязали чулки, пели песни, иногда слушали байки старой Акулины, когда та была в настроении пообщаться. В горнице за стенкой строгого Викентия, ни разу не было парней, никто не решался переступить порога, да и сами девицы никого не звали. В деревне родители молодых девок считали, что при старухе Акулине девки баловаться не посмеют, поэтому, хоть и не всегда охотно, но отпускали дочерей на вечерки. Возвращались девушки домой гурьбой, шумно и весело, в строго установленное родителями время.

И даже сама Акулина Овсянничиха, лежавшая на печи, а иногда и сидевшая с девушками на скамейке в горнице, знать не знала самый главный девичий секрет. А секрет был прост: окна горницы Марфы и ее бабки выходили на пустырь, а со стороны пустыря удобно было, незаметно пробравшись, постучать условным стуком в окно, вызывая зазнобу на свидание. Дверь марфиной половины дома была отдельной, на улицу выводила через маленькое крыльцо, которое не видно было из окон Викентия. Вот так и придумали девушки и парни бегать на свидания. Тугоухая Акулина, часто и не слышала стука, а если и слышала чего, то девицы хором убеждали, что ей почудилось. Считать девок в горнице Акулина и не догадывалась: хохочут, поют девки, весело им, ну и хорошо.

3.

Ульяша умела ластиться к отцу. Присев на край лавки, девушка кротким взглядом глядела на отцово рукоделие. Илья Федорович сперва делал вид, что не замечает дочь, а после, украдкой из под густых бровей стал поглядывать на Ульяшу. Он невольно залюбовался дочерью: хороша девка выросла, рослая, белолицая, ладная.

– Тятя, скучно, – затянула Ульяна.

Илья Федорович молча коротко глянул на дочь.

– Тятя, нонче бабушка Акуля коврики плести обещалась научить. Сказывала, коли девки придут, покажет особенный узор.

– Да на кой тебе те коврики-то? Чай в избе все устлано.

– Нонче устлано, а завтра дыру протопчете, тятя, – а тут я вам новый и сплету, – Уля придвинулась поближе к отцу и лукаво заглянула в глаза, – я ж на маленечко, покажет баб Акуля узор, да я и обратно.

– Одну не пущу, – по голосу слышно было, что Илья Федорович уже почти согласен отпустить дочь, – неча одной шастать.

– Тятенька, да уж как водится, с Дуней пойдем. Одной-то в потьмах больно страшно возвращаться, – схитрила Ульяна.

– Да отпусти, отец, пущай девки сходют. Ить итти-то через три двора.

– Пущай сходют. Только чтоб к ужину дома обе были.

– Будем, будем, тятенька, – кинулась обнимать отца Ульяна, – непременно будем!

Три дня назад Дуняшка в монопольке, куда отправилась за спичками и солью, и где помогал Семен, таская мешки и коробки, передала парню записку от Ульяши. Округлым девичьим почерком на клочке бумаге было написано: «Буду на днях у Марфушки. Приходи. Стукни два раза тихо в окошко, выбегу. У.

Семен спрятал письмо запазуху, выскочил на двор, прочитал по слогам и радостно засмеялся. Потом, вернувшись, незаметно кивнул Дуняше. Дуня расплатилась и молча вышла из монопольки.

– Ох и влетит нам, Улька, если кто узнает, – выговаривала она Ульяне, подговорившей ее за синие бусики на преступление.