Инга Ефимова – О чем грустит кукушка (страница 3)

Со двора со скрипом выезжала телега Муравлевых – семьи старшего брата Анисьи. Петр Муравлев приветственно кивнул родственничкам, однако не сказал ни слова. В ответ Илья Федорович чуть склонил голову в знак приветствия. Между Муравлевыми и Никитиными никогда не было близкородственных отношений, обе семьи были одного материального достатка, обе были уважаемы соседями, да только оба хозяина считали каждый себя достойнее другого. Отчего и когда сложились такие отношения, никто не знал, однако же положение дел всех устраивало.

– Здорово, дядька Петр! – махнул рукой родственнику простодушный Алешка.

– Здоров, племянничек. Кланяйся от меня сестре, – медленно, растягивая слова, ответил Петр Муравлев.

– Покланяюсь. А ты своим от нас кланяйся.

Телега Петра медленно, переваливаясь с боку на бок, покатила по пыльной дороге.

Ульяшка во все глаза разглядывала людей. Все ей казалось забавным и интересным. В ее шестнадцать лет мир был к ней добр. Солнышко светило для нее, птицы пели для нее, дождь и гром и те для нее. Наглазевшись по сторонам, отложив подсолнух, Ульяна спрыгнула с мешков на сухую потрескавшуюся от тележных колес землю.

– Ульяна, куда потопала?– отец строго глянул на дочь.

– Ой, тятя, ну куда я утопаю? Тут я. Расхожусь только чутка. Ноги занемели.

– Напросилась помогать – помогай. Стереги зерно. И гляди, чтоб ни зернышка не пропало.

– Все шутите, тятя. Да кому оно это зерно нужно? Тут вон у всех своего валом.

– Валом не валом, а свое береги. Оно трудом заработано, – отец любовно погладил мешок с пшеницей, – Ляксей, я пока схожу со Степаном Кулаковым поздороваюсь, а ты гляди, чтоб никто вперед нас не сунулся, а то так до завтрева проторчим тут.

– Не проторчим. С таким дозорным, как наша Ульянка, мы даже комара вперед не пропустим, – басовито хохотнул Алексей.

На мельничном дворе становилось людно. Вслед за Никитиными припылили еще две телеги из Авдеевки. Несколько возов приехали из соседнего Алтана. Алексей, разморенный вынужденным бездельем, поручил Ульяше следить за очередью и отбыл в сторону ворот, где остановился воз отца закадычного Алешкиного дружка Ивана Оглоблина. Ванька спрыгнул с возка, растянул рот в улыбке, а руки расставил для объятий:

– Здорово, здорово, Ляксей Ильич, – чуть картавя, затянул он.

Алешка здоровенным кулачищем ткнул приятеля в бок, тот шутливо согнулся.

– Хорош кривляться, дурни, – охолонул игривый тон парней Михал Михалыч Оглоблин, крепкий моложавый старик, – что, Алексей, ты нынче сам иль с батянькой?

– С ним, с ним самим, дядь Миш, он мне своих меринов не доверит. Сам погонит.

– Не доверяет, значит?

– Боиться, что загоню коней по пыльной дорожке.

Парни дружно загоготали. Ульяша, наблюдавшая с телеги за этой сценой, тихо засмеялась.

–Ну здравствуй, Ульяна Ильинична.

Оборвав смешок, Ульяна удивленно оглянулась. По имени-отчеству ее никто не звал, разве что братья, да и те в шутку. Оперевшись на телегу в непринужденной, даже вальяжной позе стоял и улыбался ей Сеня-пастушок. Голубые глаза в обрамлении густых черных ресниц ласково смотрели на нее. Ульяна улыбнулась, но тут же, спрятав улыбку, потупила взгляд. Ей было и радостно видеть Семена, и стыдливая краска заливала лицо – никогда еще Уля вот так при народе не общалась с парнем. Игры на большой поляне не в счет, там никто и не замечал чужих взглядов, не слушал чужих разговоров, каждый плыл в своей радости, каждый ждал только своей счастливой минуты.

– Ну здравствуй, Семен, – Ульяна старалась придать голосу равнодушности.

– Пойдешь когда к Марфушке-косой на вечерки?

– Ну если и пойду, тебе-то что?– Уля покосилась осторожно в сторону, где стоял ее отец. Успокоилась: Илья Федорович был занят беседой, к дочери стоял широкой спиной.

– Ты приходи. И я приду. Поговорить надо.

– Это еще об чем?

– Придешь – узнаешь.

– Вот еще, загадки вздумал загадывать. Не пойду я.

– Приходи. Я ждать буду.

Уля не успела ответить, шустрый парень скрылся из виду. Шея и щеки девушки зарумянились, она чувствовала, как теплая медленная волна, поднимаясь вверх от груди, докатилась до ее ушей. Она твердо решила отпроситься вечером у матери на посиделки к Марфушке. Хоть на чуток. Очень уж ей хотелось увидеться с Семеном один на один.

Смолотив зерно до обеда, Никитины погрузили мешки с мукой на телегу и ,не торопясь, отправились в обратный путь. Ульяшка уже не сидела важно на самом верху, а неудобно примостилась на самый краешек телеги, она то и дело соскакивала и семенила рядом с братом. Свежий, не прохладный еще воздух приятно охлаждал лицо, вянущие травы на обочине слабо пахли, где-то стрекотал припозднившийся кузнечик, в опустевших полях желтела жухлая картофельная ботва. Тихая неспешная осень вступала в свои права.

–Ты, я гляжу, кавалера завела…

Ульяна вздрогнула от неожиданного вопроса.

– Какого кавалера, тятя? – еле слышно ответила отцу.

– Знамо дело, какого, – пастушонка Сеньку. Или мне пригрезилось?

– Ой, ли, – попыталась изобразить веселье Ульяна,– ну какой из него жених?

– Вот и славно, что никакой. Я такого жениха не пожалую. Не для того я тебя растил и вскармливал, чтобы в батрачки к пастуху отправить.

Ульяна вспыхнула:

– А что же, тятя, пастух не человек?

– Ты, коза, не востри рога, – отец внимательно посмотрел на дочь, – а слово мое помни: не бывать моей дочери пастуховой невестой. Запомнила?

– Да не нужен он мне, я и замуж-то не собиралась еще. Что вы, тятенька, меня загодя сватаете? – Ульяна едва сдерживала слезы.

– А это правильно, неча спешить. Года не те, да и нам с матерью отрада.

Весь оставшийся путь ехали молча. Кусая тонкий стебелек, Ульяна старалась не глядеть в сторону отца. Ей больше не хотелось спрыгивать с телеги, хотелось заползти в самый малый уголок и свернуться калачиком. Добрый, всем сердцем любящий сестру Алексей, то и дело поглядывал на Ульяну, стараясь угадать ее чувства, а ближе к дому, осторожно, чтоб не видел отец, погладил младшую по голове. В этой неуклюжей ласке было что-то такое понятное и важное для Ульяны, видно брат без слов понимал ее состояние, сочувствовал ей. В ответ Ульяна молча поглядела на брата и вздохнула.

Когда разгружали мешки с мукой и носили их в амбар, Уля молча проскользнула в дом и закрылась в своей горнице. Ей нестерпимо хотелось разревется, но она держалась изо всех сил, кусая губы. Когда через четверть часа мать позвала ее к столу, Ульяна спокойно вышла, села и принялась есть, словно и не было никакого разговора, так растроившего ее совсем недавно.

На вечерку к Марфушке-косой Ульяша не пошла. Слишком боязно было после разговора с отцом встречаться с Семеном. А ну как отец прознает? Подумав, Уля приняла разумное решение – обождать. А вот как позабудется, так и встретиться с Сенечкой. Как и где встретиться Ульяна не придумала, но рассудила, что если выдастся ей еще случай свидеться с милым, она сама его позовет на посиделки или договориться встретиться, будто случайно, на речке или еще где. Где еще можно назначить встречу, Ульяна не знала, но твердо решила, что встретиться им необходимо. В ее девичьих грезах представлялся ей Семен сказочным богатырем, который разрешит все их трудности, победит зло и увезет ее в счастливую долгую жизнь, полную любви и радости. С этими мыслями Уля засыпала теперь каждую ночь.

Девичья беда – что утренняя роса: чуть солнышко пригреет, она и исчезнет. Через месяц, когда кончились огородные крестьянские работы, а встреча на мельнице, как думала Ульяна, позабылась, стала она отпрашиваться у отца с матерью на посиделки к косой Марфушке.

– Ну отчего бы и не сходить? – Анисья отложила вязание и ласково посмотрела на дочь.

Отец, занятый починкой бочки для квашения капусты, молчал. Анисья мигнула дочке, дескать, приластись к отцу, попроси, он и отпустит. Илья Федорович шибче сыновей своих любил младшую дочь, больше радовался ее рождению, потакал детским капризам, щедро одаривал к праздникам, а когда и за так дарил обновки и разные безделушки. Но по мере взросления Ульяны, отец становился все строже, а порой и придирчивее, дознавался, куда идет, с кем и о чем говорила, а потом и вовсе перестал выпускать одну со двора, вот тогда и сблизилась пуще прежнего Уля со своей дальней родственницей Дуняшей, которая приходилась ей на самом деле троюродной теткой, а старше была только на два года. Редкие девичьи радости Дуня с Ульяной делили пополам: вместе ходили на озеро или на реку купаться, вместе бегали на большую поляну играть вечерами с молодежью, вместе стали изредка наведываться в избу Марфы, общей своей подружки.

2.

Викентий Овсянников овдовел рано. С женой своей Анной нажить успел одну только дочку – Марфушку. Девчонка родилась, надо сказать, неказистая и слабая, тихая. Глянул Викентий на дитя и свое и понял: помрет. Синюшная, сморщенная, словно старушонка, девчонка с момента рождения ни разу не пискнула. Величиной этот новый человечек был с Викешкину ладонь. Анна плакала, прижимала дочку к груди и не глядела на мужа – больно и горько ей было от того, что не сына-богатыря обещанного родила Викентию, а слабую дочку, да и той дней жизни было отведено по счету. Так бы и померла оплаканная еще при жизни отцом и матерью Марфушка, если б не бабка ее, Викешкина мать, Акулина. Был Викентий у нее младшим из 8 детей и единственный сын. Глянула бабка Акуля на ребенка, перекрестилась, взяла на руки и унесла в горницу. Отупевшая от слез Анна, не сопротивляясь, отдала дочку свекрови, свернулась клубком, уперлась носом в шершавую стенку и беззвучно заплакала.