Инга Бергман – Цифровой детокс. Как соскочить с дофаминовой иглы и вернуть себе энергию (страница 14)

Глава 8. Разрушение глубокой работы и креативности

Элина сидела за своим рабочим столом уже третий час, но по-настоящему не написала ни строчки. Перед ней был открыт текстовый редактор с началом новой главы, но курсор застыл на том же месте, где был утром. Писательница то начинала фразу, то удаляла ее, то переключалась на поиск синонима в онлайн-словаре, то вдруг вспоминала, что надо проверить почту. Она открывала почту, видела там письмо от редактора, отвечала на него, затем замечала, что в мессенджере мигает уведомление. Отвечала на сообщение, потом смотрела на часы и думала, что надо бы заказать продукты на вечер. Открывала приложение с доставкой, выбирала продукты, но в этот момент на ум приходила мысль, связанная с текстом, она возвращалась в редактор, писала два предложения, потом вспоминала, что так и не закончила с продуктами, возвращалась к заказу, затем ловила себя на том, что уже несколько минут смотрит на фотографии в соцсетях, не понимая, как здесь оказалась.

Элина встряхнула головой. Ей тридцать семь лет, она профессиональная писательница, и раньше работа над книгами давалась ей легче. Она могла сесть за стол утром и выйти из кабинета только вечером, с чувством глубокого удовлетворения от того, что день прошел не зря. Теперь же она ощущала себя человеком, который бежит по песку: ноги увязают, сил уходит много, а продвижения почти нет. За последние два года она сдала рукопись новой книги на полгода позже срока, и редактор, прежде всегда мягкий, позволил себе намекнуть, что в следующий раз такую задержку могут не принять. Элина понимала, что дело не в отсутствии идей – идей было много, они роились в голове, но как только она садилась за работу, они рассыпались, не успевая оформиться в слова. Что-то неуловимо изменилось в том, как она мыслила, как сосредотачивалась, как творила.

Однажды вечером, пытаясь понять, что с ней происходит, Элина открыла дневник, который вела когда-то в студенчестве. Она нашла записи десятилетней давности: «Сегодня написала двенадцать страниц, не отрываясь. Чувствовала, как текст течет сам, будто я всего лишь проводник. После такой работы чувствую себя наполненной и живой». Она перечитала и не узнала себя. Теперь двенадцать страниц казались ей фантастикой – она радовалась, если удавалось осилить три. И самое обидное, она не могла понять, куда делась та легкость, почему мысли перестали слушаться, почему каждое предложение дается с боем. Элина попробовала списать это на возраст, на усталость, на то, что просто сейчас не лучший период. Но в глубине души она знала: дело не в возрасте. Дело в том, как изменилась ее жизнь за последние несколько лет, и в центре этих изменений были экраны.

То, что переживала Элина, – это не личная драма и не творческий кризис в классическом понимании. Это закономерное следствие того, как цифровая среда меняет устройство нашего внимания и, вслед за ним, наши когнитивные способности. Долгое время считалось, что человеческий мозг может приспособиться к любым условиям, что мы просто учимся работать с большим объемом информации и быстрее переключаться между задачами. Но исследования последних лет рисуют другую картину: наше внимание не становится более гибким, оно становится фрагментированным. И это имеет серьезные последствия для способности мыслить глубоко, создавать новое и решать сложные задачи.

Чтобы понять, что произошло с Элиной, нужно заглянуть в то, как устроен процесс мышления. Когда мы решаем сложную задачу – пишем текст, разрабатываем концепцию, ищем нестандартное решение, – наш мозг задействует так называемую сеть пассивного режима работы. Эта сеть активируется, когда мы сосредоточены на одной задаче и не отвлекаемся на внешние стимулы. В этом состоянии нейроны выстраивают сложные связи, информация перерабатывается глубинно, возникают неожиданные ассоциации и инсайты. Именно в этом состоянии рождается то, что мы называем творчеством или глубокой мыслью. Но для активации этой сети требуется время. Мозгу нужно от пяти до пятнадцати минут непрерывной концентрации, чтобы войти в этот режим. И любое отвлечение – взгляд на телефон, уведомление в мессенджере, мысль о том, чтобы проверить ленту новостей, – сбрасывает этот процесс. Мозг вынужден начинать заново.

Элина, сама того не осознавая, создала для своего мозга среду, в которой войти в режим глубокой работы стало почти невозможно. Ее телефон всегда лежал рядом со столом экраном вверх, и каждое уведомление вызывало микродвижение руки – проверить, что там. Она считала, что это не мешает, потому что она не берет телефон в руки при каждом сигнале. Но исследования с использованием отслеживания движений глаз показывают: даже если человек не берет телефон, сам звук уведомления или мелькнувшая в углу глаза иконка вызывают когнитивное отвлечение. Внимание переключается, мозг тратит ресурсы на подавление импульса посмотреть, и это истощает способность к концентрации. Элина чувствовала это как смутную усталость, как ощущение, что «голова не варит», хотя формально она не делала ничего, кроме работы.

Но самое разрушительное действие оказывают не сами отвлечения, а привычка к постоянным переключениям. Когда человек многократно в течение дня перескакивает с одной задачи на другую, его мозг начинает работать в режиме, который исследователи называют поверхностной обработкой. В этом режиме информация не задерживается, не связывается с тем, что уже есть, не порождает новые смыслы. Она скользит по поверхности, оставляя ощущение, что вы что-то делали, много чего узнали, но по прошествии времени не можете вспомнить ничего конкретного. Элина замечала это, когда пыталась пересказать мужу, о чем она читала в интернете за день. Она помнила обрывки, отдельные факты, но не могла восстановить логику статьи или запомнить имя автора. В голове был хаос из разнородных фрагментов, которые не складывались в картину.

Ученые из Стэнфордского университета провели исследование, в котором сравнили группу людей, привыкших к многозадачности в цифровой среде, с теми, кто предпочитал заниматься одним делом за раз. Оказалось, что любители многозадачности показывали худшие результаты не только в тестах на внимание, но и в тестах на память и способность к переключению между разными видами деятельности. Парадокс в том, что они хуже справлялись именно с тем, чем, как им казалось, они владеют в совершенстве. Мозг, привыкший к постоянным переключениям, теряет способность к глубокому сосредоточению, но и к быстрому переключению он тоже приспособлен хуже, потому что каждое переключение требует времени и ресурсов. Человек попадает в ловушку: он думает, что делает много дел одновременно и это повышает его эффективность, а на самом деле он делает каждое дело хуже и тратит на это больше времени.

Элина хорошо знала это чувство. Она часто говорила себе: я сейчас отвечу на сообщения, посмотрю новости, закажу продукты, а потом сяду и буду писать. Но «потом» наступало, а писать не получалось. Потому что ресурс внимания, который она могла бы направить на текст, уже был растрачен на эти мелкие, но многочисленные переключения. И хуже того, ее мозг уже вышел из того состояния, которое необходимо для творчества. Она пыталась войти в него усилием воли, но воля тоже имеет предел и тоже истощается. В итоге день проходил, страницы оставались пустыми, а Элина чувствовала себя не писательницей, а делопроизводителем при собственной жизни.

Особенно остро эта проблема проявляется в творческих профессиях, но она затрагивает всех, кому приходится решать сложные задачи. Учитель, который готовит урок и каждые пять минут отвлекается на сообщения, будет готовить его дольше и качество его работы снизится. Врач, который во время приема думает о том, что надо ответить на сообщение в рабочем чате, может пропустить важный симптом. Инженер, который проектирует систему и при этом слушает подкаст, с большей вероятностью допустит ошибку в расчетах. Мозг не умеет делать два сложных дела одновременно. Он может лишь быстро переключаться между ними, но каждое переключение стоит потери времени, точности и глубины.

Но, пожалуй, самое тревожное последствие фрагментации внимания – это изменение структуры мышления. Когда человек постоянно получает информацию маленькими порциями, его мозг начинает привыкать к такому формату. Ему становится трудно воспринимать длинные тексты, следить за сложной аргументацией, удерживать в голове многослойную структуру. Люди начинают жаловаться, что не могут читать книги – даже интересные, даже те, которые когда-то любили. Строчка за строчкой, страница за страницей, но мысль ускользает, глаз бежит по тексту, а сознание парит где-то далеко. Это не лень и не отсутствие интереса. Это мозг, который отвык от режима линейного, последовательного восприятия информации. Он привык к нарезке, к коротким вспышкам, к смене кадров каждые несколько секунд, и длинная монотонная речь – будь то текст или устное высказывание – начинает его утомлять.

Элина заметила это на себе. Раньше она могла читать по пять-шесть часов подряд, погружаясь в текст с головой. Теперь через полчаса она ловила себя на том, что смотрит в окно, или тянется к телефону, или просто закрывает книгу, потому что «голова устала». Она пыталась бороться с собой, заставляла себя читать, но это было уже не тем чтением – не тем живым, дышащим процессом, когда слова превращаются в образы, а образы – в чувства. Чтение стало работой, и это было для нее, как для писательницы, особенно болезненным. Если она не может читать глубоко, как она сможет писать глубоко?