Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 42)

Я хмуро кивнула и постаралась переменить тему.

— Синьор Венскье, — сказала я как бы невзначай, — как здоровье моего мужа? Вы ведь осматриваете его? Он говорил, что чувствует слабость после охоты, а обычно — прилив сил.

Ламберт напрягся. Это было заметно — по плечам, по тому, как он невольно сжал пузырёк в руке.

— Король он здоров, ваше величество. У него хороший аппетит, он много двигается. В нём много жизни.

Ага, если считать жизнью охоту за юбками!

— Синьор, — я повысила голос. — Я спрашиваю не о его аппетите. Я чувствую неладное. У меня есть предчувствие. Что он может заболеть. Тяжело.

Лекарь помолчал. Потом сказал тихо:

— Его величество недавно пил воду из колодца в одном из поместий. Я велел проверить эту воду. Там нашли нечистоты. — Он кашлянул. — Но пока нет никаких симптомов. Я дал ему профилактическое средство. Чеснок, полынь, вино.

Ну всё, теперь я спокойна! Ах да, это же только чеснок и полынь, а не антибиотик!

— Вы верите, что это поможет?

— Надеюсь, — он уклонился от прямого ответа.

Я поняла: что-то скрывает. Или не уверен. Или уже видел признаки, но боится сказать.

Почему-то внутри меня вызрела уверенность, что если Филипп останется жив, то всё можно изменить.

— Синьор Венскье, — я встала, подошла к нему вплотную. — Я — мать наследниц Кастилии. И если король заболеет — я должна знать. Чтобы защитить себя и детей. Чтобы уберечь сына, возможно, растущего в моём чреве.

Я положила руку на живот и ощутила еле заметное тепло под платьем.

Конечно, пока было рано говорить, но моё тело изменилось. Нет, грудь не налилась, месячным прийти ещё рано, но в области солнечного сплетения поселился солнечный лучик. Его ощущала лишь я одна.

Карлик поднял на меня глаза. В них была странная смесь страха и отвращения.

— Ваше величество, я понимаю вашу заботу. Но давайте дождёмся возвращения его величества с охоты. Если будут признаки — я вас извещу.

— Известите, — кивнула я. — А пока приготовьте то зелье. И принесите его лично.

— Непременно, ваше величество.

Он поклонился и вышел. Я осталась одна.

Пузырёк с успокоительным остался на столике.

Я взяла его, понюхала ещё раз. Травы. Ничего опасного. И ничего целебного.

«Но пить я его не буду, — подумала я. — Ничего, что приходит от этого человека, пить не буду. Испытаю на ком-нибудь. На Петроне. Или на той фрейлине, которая слишком часто смотрит на Филиппа. Как там её зовут? Изабелла? Как мою мать».

Мать Хуаны.

Внутри шевельнулась злость прежней хозяйки этого тела. Я не стала её подавлять — пусть. Сейчас она была союзницей.

Я подошла к окну. Во дворе уже отъезжала карета лекаря. За ней падал снег — первый в этом году.

Здесь, в Бургундии зимы тёплые, но эта обещала быть холоднее прочих.

«Филипп умрёт через несколько месяцев, — прошептал внутренний голос. Но чей — мой или её? — Если ты ничего не сделаешь».

Я положила руку на живот.

— Я сделаю, — сказала я тихо. — Я не дам ему умереть. Хотя бы потому, что если он умрёт — меня убьют не сразу. Сначала запрут в башне и будут кормить похлёбкой, пока я не сойду с ума по-настоящему. Лишат детей.

Дети! Я так и не видела их!

Элеонора, Изабелла. Одной три, второй — годик с небольшим.

Мои девочки!

Я вздохнула и прислушалась к себе. Ничего не чувствую.

«А может, — подумала я, — это не мой ребёнок? И они — не мои дочери. Может, это её дети Хуаны? И я просто гостья? Наседка, которая высиживает чужое яйцо? И которая должна взрастить чужих птенцов?»

Я всегда была против усыновления. Мне хотелось сердцем, телом, утробой почувствовать связь между детьми и собой.

Нет. Не хотелось верить в то, что я просто воспитательница.

Мой сын. Мои дочери. Моя кровь. Моя плоть. Даже если тело чужое.

Я провела ладонью по животу — пока ещё плоскому, ничего не обещающему.

— Тихо, малыш, — прошептала я. — Мамочка всё решит. Я защищу тебя и твоих сестёр.

За окном всё падал снег. Белый. Чистый. Как саван.

Я вздрогнула и отошла от окна.

Надо было действовать. Ждать нельзя.

Я должна увидеть дочерей, поговорить с малышками, даже если они ничего не понимают. Но сначала — дела.

Я подошла к секретеру, достала перо, бумагу и написала три письма.

Первое — отцу. Королю Фердинанду. Вежливое, почтительное. С просьбой прислать лекарства из Арагона.

Аргумент: здоровье королевства.

Не подействует, но хоть что-то. Проверю, как ответит отец. Если верить памяти Хуаны, он не любил дочерей, а сын умер от чахотки. Или от усердия в постели жены.

Возможно, от одного и второго одновременно.

Второе — папе римскому. Тоже почтительное. С просьбой о благословении для будущего наследника.

Чтобы не забыл обо мне и о том, что я — оплот католицизма при местном бургундском дворе — рассаднике вольнодумства.

Третье — самому Филиппу.

Короткое:

«Возвращайся ко мне скорее. Я скучаю и жажду твоей супружеской любви. Помни, что пока я рядом, ты полон сил. Твоя Хуана».

Это было ложью. Но хорошей ложью, правильной. С намёком: не станешь слушаться — пожалеешь.

Он сейчас не поверит, убедится позднее.

Я вспомнила красивое лицо и тело мужа. Да, за такого самца можно побороться даже со смертью.

Я запечатала письма сургучом и позвонила в колокольчик.

— Петрона! Отправь это с нарочным. Немедленно.

Петрона вопросительно вздёрнула бровь.

— Слушаюсь, ваше величество. Но разрешите ли сначала почитать их?

А, да, мать, великая королева Изабелла, приставила Петрону моей наставницей, но я уже вышла из возраста, когда мне нужна нянька.

— Не дозволяю, — произнесла я так жёстко, что она опешила и заморгала глазами, будто собиралась заплакать. Пришлось смягчиться. — Я благодарна тебе за заботу и наставления, но эти письма я пишу как королева. Я не хочу их читали те, кому они не предназначены.

Прочитают, конечно, но моя свита должна запомнить, что я главная.