Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 43)

— Приведите ко мне дочерей. Я хочу увидеть малышек. Узнать, как их успехи.

Моё лицо дрогнуло в полуулыбке.

— Да, ваше величество.

Петрона ушла с письмами, глядя на меня с новым выражением. Уже не как на безумную. Как на непредсказуемую, как на ту, что себе на уме.

С одной стороны, неплохо. Пусть привыкают — я не покорная кукла.

С другой, это было хуже, чем если бы меня считали безмозглой.

Потому что непредсказуемую всегда можно объявить сумасшедшей.

Я подошла к зеркалу.

— Здравствуй, Хуана, — сказала я своему отражению. — Поговорим, когда ты проснёшься. А пока — спи. Мне нужно поработать над нашими делами.

В отражении мне почудилась усмешка. Или это просто игра света?

Я отвернулась.

Снег всё падал.

А в животе затаилась жизнь.

И ни один монастырь в мире не отнимет её у меня. Как и двух других девочек!

Глава 8. Две звёздочки мои

Я ждала их в малой гостиной.

Камин горел ярко, но в комнате всё равно было холодно — огромные окна пропускали сквозняки. Я сидела в кресле с прямой спиной, как учили в другой жизни, и сжимала подлокотники.

Надо будет что-то делать с окнами, пусть их подоткнут тряпками, чтобы сохранить тепло.

«Ты никогда не занималась детьми, — шепнул внутренний голос. Теперь я уже не различала — Хуанин или мой. — Ты только молилась за них. И плакала. А няньки делали всё».

— Сегодня я сделаю всё сама, — ответила я вслух.

Дверь открылась. Петрона вошла первой, за ней — две женщины в тёмных платьях, а между ними

Сердце пропустило удар.

Две девочки.

Старшей, Элеоноре, было три года.

Рыжая, как отец, с огромными серо-голубыми глазами и тонкими, бледными губами. Она держалась за руку няньки и смотрела на меня с опаской — так смотрят на чужую тётю, которую видят раз в месяц.

И которую приучились заочно бояться и кланяться.

Элеонора сделала очень элегантный реверанс.

Младшая, Изабелла, годик с небольшим, сидела на руках у кормилицы.

Темноволосая, как Хуана, пухлая, с кулачками, зажатыми у рта. Она таращилась на огонь в камине и икала. Подкашливала.

Во мне всколыхнулась ярость.

— Ваше величество, — гувернантка, худая француженка по имени мадемуазель Жиллобье, сделала книксен. — Девочки здоровы. Мы занимаемся с ними каждый день по женской программе.

То есть шитьё, реверансы. Умение вести беседу. Полезные навыки. Если ты желаешь, чтобы кто-то другой распоряжался твоей судьбой.

— Моя мать, королева Изабелла, сама правила. И считала, что девочек надо воспитывать как наследниц престола.

Я заметила, как переглянулась свита. Опять считают мои слова чудачеством. Или безумием.

Какой сейчас год на дворе?

«1505», — подсказал разум. Начало просвещённого, если можно так сказать, шестнадцатого века.

— Я хочу посмотреть на них поближе, — сказала я гувернантке и поманила девочек пальцем. — Элеонора, подойди ко мне.

Старшая сделала шаг, другой. Остановилась в трёх метрах. Губы дрожали.

— Не бойся, — я улыбнулась. — Я твоя мама.

— Да, миледи, вы редко с нами, — сказала девочка тонким голосом. Удивительно развита для трёхлетнего ребёнка. Может, система образования не так и плоха. — И всегда плачете. Не плачьте, миледи.

Внутри кольнуло — Хуанина боль, острая, как игла. Я знала: она действительно почти не видела детей.

Сначала беременность, потом роды, потом депрессия, слёзы, молитвы. Муж изменял, она замыкалась. Детей растили чужие.

Всё равно это «никчёмные девочки»!

При дворе считали — есть только дочери, значит, считай, нет детей.

— Сегодня я не буду плакать, — пообещала я. — Иди сюда.

Элеонора приблизилась. Я взяла её за руку — тоненькую, холодную. Потрогала лоб. Не горячий. Посмотрела в глаза — ясные, без гноя. Зрачки нормальные.

Я хоть и не врач, но опыт имею. Пусть и с младенцами.

— Ты хорошо ешь?

— Да, миледи — девочка удивилась. — Манную кашу. И бульон.

— А живот не болит?

Элеонора поморщилась и прижала руку к животу.

— Иногда, миледи. Мадемуазель говорит, это от ветров. И даёт мне мятный чай.

«Ветры», — подумала я. Или глисты. Или дисбактериоз. Или ещё что-то, что при средневековой гигиене — обычное дело.

— Раздень её, — сказала я гувернантке. — Я хочу посмотреть.

— Ваше величество?! — гувернантка побледнела и кинула взгляд на Петрону, чтобы та вразумила безумную. — Но здесь холодно

— Я сказала — раздень. И заткните оконные щели тряпками, немедленно!

Мой голос не терпел возражений. Женщина замешкалась, но Петрона кивнула, и девочку быстро освободили от платья, сорочки, панталон.

Элеонора стояла перед камином, дрожа, с синими губами.

Я опустилась перед ней на колени. Потрогала живот — мягкий, не вздутый. Надавила слегка — девочка не вскрикнула, только дёрнулась.

— Больно?

— Немножко, миледи мама, — прошептала она.

Я пощупала лимфоузлы на шее, под мышками — не увеличены. Посмотрела кожу — нет сыпи. Всё чисто.

— Одевайте скорее, — сказала я. — И давайте ей тёплого питья. Не мятного — ромашкового. И уменьшите порции каши на ночь. И пусть спит с грелкой на животе.

— Ромашкового? — переспросила гувернантка. — Но у нас нет

— Будет, — я посмотрела на Петрону. — Распорядись.