Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 44)

Не знала, росла ли здесь ромашка аптекарская, но должна же была!

Петрона кивнула, но в глазах застыл холод: «Что за блажь, ваше величество?! Так не подобает себя вести королеве!»

Ага. Видимо, подобающее поведение — сидеть куклой и улыбаться на приёмах, да рожать новых детей взамен умерших прежних.

Фиг вам!

Я взяла младшую. Изабелла была тяжёлой, тёплой — и когда я прижала её к груди, вдруг затихла. Перестала икать. Уткнулась носом мне в ключицу и засопела.

— Она кашляет, я заметила — сказала я кормилице.

Кашель был влажным, значит, давно уже начался.

— Немного, ваше величество. Зубки режутся, слюнки текут, вот и покашливает.

Я приложила ухо к её грудной клетке — навык, въевшийся в плоть за двадцать пять лет. Дышит чисто. Хрипов нет. Температуры нет.

Слава Богу!

— Если кашель усилится — сразу мне доложите, — сказала я. — Без всяких там «зубков». Поняли?

Так я смотрела и так гоняла молоденьких акушерок, которые становились со мной в смену и хотели всё время провести её, уткнувшись носом в телефон.

Кормилица испуганно закивала.

Я сидела с Изабеллой на руках, посадила рядом Элеонору, держала в своей руке её маленькую ручку, чувствуя, как в груди разливается незнакомое, тягучее тепло.

Не Хуанино. Моё. То самое, которое я ждала двадцать лет. Которое не могла получить.

«Чужие дети, — сказала я себе. — Тело чужое, дети чужие. Но я чувствую чудо».

Я поцеловала макушку Изабеллы — пахло молоком и чем-то сладким. Элеонора встала, подошла ближе и прижалась к моей ноге.

— Миледи, мама, вы пахнете по-другому, — сказала она.

— Это новые духи, — ответила я. — Тебе нравится?

Девочка ничего не ответила, смутилась и сделала реверанс.

На прощание я обняла их обеих. Одной рукой — младшую, второй — старшую. И почувствовала, как в груди закипают слёзы — но не отчаяния, а какой-то дикой, первобытной решимости.

«Никто. Никто не отнимет их у меня. Даже если они не мои по крови. Они мои теперь».

Глава 9. Гигиена - всем!

Час спустя я пошла в столовую. За обедом.

Признаться, порядком проголодалась за делами, позавтракать не успела.

Филипп ещё не вернулся, так что мне предстояло ужинать одной в присутствии свиты.

Был подан суп — жирный, пересоленный. Хлеб — чёрствый. Мясо — с кровью, как любил Филипп. Я взяла кусок, понюхала — пахло чем-то кислым.

— Принесите мне чистую воду, — сказала я слуге. — И мыло.

— Мыло, ваше величество? — он опешил.

— Мыло. Тёплую воду. Тазик. И полотенце. Я хочу вымыть руки перед едой.

Петрона, стоявшая у двери, побледнела. Фрейлины помладше, часть из них были местными дамами, переглянулись. Я услышала шёпот:

— Королева моет руки сама перед едой это же нечисто это грех вода смывает благодать

Я громко хмыкнула.

— Я не хочу заболеть, — сказала я. — И не хочу, чтобы болели мои дети. В грязи — болезни. Чистота — угодна Богу. Или вы считаете, что Господь любит, когда его творение ходит в нечистотах?

— Но, ваше величество — начал было дворецкий. — Как же ваш обет

— Делайте, что сказано. Не смейте указывать мне на мои отношения с Господом нашим.

Я перекрестилась, чтобы не прослыть еретичкой.

Хуана додумалась дать обет Богу, что не будет мыть рук до того, как не родит сына.

Подобно её матери, королеве Изабелле, которая не мылась все восемь месяцев, пока шла осада Гранады. За это время нижние сорочки матери Хуаны приобрели серо-желтоватый цвет, который художники и прозвали «изабелловый».

Но я была далека от подобных жертв. Не видела в них смысла: истязать себя можно по-другому. Например, дам обет, что откажусь от сладостей, пока не рожу.

И на пользу, и обет соблюдён.

Мне принесли таз, кувшин с тёплой водой, кусок серого мыла. Я тщательно вымыла руки — между пальцами, под ногтями, до локтей. Потом вытерла льняным полотенцем, которое велела сменить.

За столом воцарилась тишина. Придворные смотрели на меня так, будто я только что плюнула в распятие.

— Что? — спросила я. — Ешьте. Или вы не голодны?

Кто-то прошептал на другом конце дальнего стола:

— Она сошла с ума. Окончательно.

Я сделала вид, что не услышала.

Но внутри закипело. Не моя злость — Хуанина.

Та, что прежде выплёскивалась в криках и швырянии подсвечников. Я сжала вилку — серебряную, тяжёлую — и мысленно сказала себе:

«Спокойно. Они привыкнут. Я введу гигиену постепенно. Сначала руки. Потом чистая посуда. Потом кипячёная вода для детей. И никакой чумы, никакого тифа. А если кто посмеет назвать меня безумной — пусть попробует доказать».

Я съела суп — только жидкую часть. Хлеб отложила — слишком чёрствый. Мясо велела забрать и пережарить.

Дворецкий вздохнул, но выполнил.

После обеда я подозвала Петрону.

— Приготовь детскую. Я буду каждое утро осматривать девочек. Сама. Мыть их, чистить зубы — у них же есть зубы?

— Есть ваше величество, — Петрона растерянно моргала. — Но это работа нянек

Действительно, это я погорячилась.

— Теперь я буду следить за тем, как они её выполняют.. И ещё — я хочу, чтобы в детской всегда была чистая вода. Кипячёная. Для питья.

— Кипячёная? Но зачем? Это мёртвая вода.

— Затем, что в сырой воде — болезни. Ты не знала?

Петрона покачала головой. В её глазах читалось: «Безумие. Полное безумие. Написать королю Фердинанду».

Но я уже встала из-за стола и повернулась к окну.

Снег шёл. Там, за окнами, был мир, который считал меня сумасшедшей. И мир, который я собиралась переделать — хотя бы ради двух рыжих и одной тёмной головы.

— Принесите мне медицинские книги, — сказала я. — Всё, что есть в библиотеке. И найдите мне толмача, который умеет читать по-арабски. Или по-гречески.

На местных лекарей, способных растолочь крапиву с алое и выдать это за лекарство от всех болезней, надежды не было.

— Ваше величество, — прошептала Петрона, когда я позволила одеть себя в тёплое пальто и велела всем пойти на прогулку в сад. — Что с вами?