Индира НеГанди – Город джиннов (страница 3)
– Прошло пятьсот лет, – старик приблизился к Хаиму, и его шепот стал леденящим. – Он возвращается. Его приход не скроется.
– Если все увидят, и мы увидим, – попытался шутить Ашух, но голос его дрогнул.
Старик резко повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за спиной. Его глаза, белесые и невидящие, бешено забегали. Ашуху стало не по себе.
– Слышишь? Он зовет своих слуг. Звезды говорят, что ему теперь не помещать.
– Кто? – прошептал Хаим.
– Тьфу! Какие слуги?! – не выдержал Ашух. – Звезд нет, луны нет! Вы, почтенный, на солнце перегрелись!
Костлявый палец, острый как шило, мгновенно оказался перед его лицом.
– Ты! Мечтатель о железном верблюде! Цыц! – Лафар свирепо сверкнул глазами. – Не мешай слушать!
– Откуда вы…
И прежде чем Ашух нашел, что ответить, старик вцепился в подол своей робы и пустился бежать в сторону рынка, странно подпрыгивая на ходу.
– Что с ним? – ошеломленно спросил Ашух.
– Не знаю, – прошептал Хаим. – Будто сказки, которые я читаю, ожили у него в голове.
Они зашагали быстрее, торопясь покинуть гиблое место. Воздух стал гуще, запах – ощутимей, почти осязаемым. В нем теперь чувствовалась металлическая, едкая нотка.
– Слышишь? – вдруг замер Хаим, вцепившись Ашуху в рукав.
Тот прислушался. Из-за груды развалин доносилось приглушенное копошение, скрежет и… шепот.
– …старая карга была права. Он здесь. Глянь, светится, подлец!
– Надо доставать? – второй голос звучал нерешительно.
Из-за обломков поднялась исполинская тень. Дадалбан. Его загорелые плечи, обнаженные в бесстыдной для Аломны рубахе без рукавов, были шире дверного проема. Хаим узнал его сразу – местного разбойника, чье имя матери использовали вместо страшилки.
– Нет, мы два дня искали эту дыру и три часа копали, чтобы полюбоваться, – язвительно сказал Дадалбан. – Конечно, доставать! Лезь, слизняк! Быстро!
Послышалось кряхтение, ругань, глухой стук ведра о камень.
– Вай, не могу… воняет хуже твоих башмаков, Курух!
– Сейчас получишь этим же ведром!
– Заткнитесь! Тяните, я сказал! – рявкнул Дадалбан, и в его голосе прозвучало нетерпение.
Ашух неосознанно почесал затылок. Хаим толкнул его в плечо, прижимаясь к холодной стене. Дышать стало тяжело. Запах, густой и сладковато-трупный, разъедал ноздри. Но страшнее был свет – грязно-зеленое сияние, что начало пробиваться из-за развалин, отбрасывая на стены прыгающие тени.
– Будто дохлятину столетнюю тянем! – пронесся чей-то жалобный голос.
– Так оно и есть, идиот! – прогремел Дадалбан. – После пятисот лет под землей розочкой не запахнешь!
Внезапно раздался шорох где-то сзади мальчишек. Разбойники замолчали.
– Кто там? – угрожающе спросил Дадалбан.
Ашух и Хаим вжались в землю, замирая. В ушах стучала кровь. Прошла вечность.
– Эй, наверху! Тяните, пока эта жижа не выскользнула!
Рывок. Кряхтение. Зеленый свет вспыхнул ярче, осветив на миг три напряженные фигуры у колодца и клубящийся вокруг них ядовитый туман.
Этого было достаточно. Мальчики, не сговариваясь, поползли назад, а затем сорвались с места и побежали, не оглядываясь, сбиваясь с ног в темноте.
Они влетели на свою улицу, едва переводя дух. Кругом царила мертвая тишина. Только песок шуршал под лапками ночных скорпионов.
Внезапный скрип заставил их вздрогнуть.
– Илам-ханум? – обернулся Ашух.
Слепая соседка, не отвечая, постояла на пороге, повернула голову, будто что-то высматривая во тьме, и скрылась в доме.
– Она скоро сведет меня с ума, – простонал Ашух.
Хаим хотел поддержать, но вдруг увидел, как лицо друга исказилось новым страхом.
– У нас… лампа не зажжена, – тихо сказал Ашух, вглядываясь в темные окна своего дома.
Хаим последовал его взгляду.
– Я могу пойти с тобой, если ты волнуешься.
В его собственном доме горел свет.
– А твоя мама не будет волноваться?
– Мама еще не пришла, – глухо пояснил он. – Это бабушка. Ула.
– А бабуля не заволнуется?
Хаим горько усмехнулся.
– Она бы давно скормила нас своей одноглазой летучей мыши, если б знала, что о ней есть кому позаботиться.
Из дома донесся визг, подтверждающий его слова.
– Бабка тащит ей последние лепешки, а мы сидим голодные. И мама… мама теперь работает до ночи, лишь бы не видеть ее.
– Лами? – слабый голос разрезал тишину.
Из-за угла вышла Зехер. Но это была не утренняя, прямая и строгая женщина. Перед ними стояла сломленная, сутулая тень. В ее глазах светилась бездонная усталость и страх.
– Нигде… нигде не могу найти, – ее голос дрожал. – Хранители говорят, ушла в пустыню… Но не может быть…
– Мам, пойдем, – тихо сказал Ашух, беря ее за холодную руку. – Ты все сделала. Она боялась пустыни. Она туда точно не могла пойти. Она же не первый раз так пропадает. Помнишь, год назад она тоже пропала на несколько дней, оказывается у подруги…
Он повел мать домой, бросив Хаиму взгляд, полный беспокойства.
Хаим долго стоял, глядя вслед. «А если пропадет Ула-бабка? – подумал он. – Стану я искать?». Честного ответа у него не было.
В доме царила непривычная, давящая тишина. Не было слышно ни храпа, ни шипения, ни визга летучей мыши из комнаты бабки. Только пустота. Он зашел в свою каморку, лег на тахту и уставился в потолок, прислушиваясь к этой тишине, которая пугала больше любых звуков.
Уснуть удалось лишь под утро. И сразу пришел кошмар: густой зеленый туман, ползущий из-под двери, и голос, выходящий из самой глубины:
«Мне нужен ОН».
Глава 4. Легенды Аломны
Хаим вскочил в холодном поту. Сердце колотилось, отдаваясь в висках воспоминанием о зеленом тумане и голосе из сна: «Мне нужен он!».
На улице было светло. Яркое солнце уже перевалило за отметку «седьмой час» на настенных солнечных часах. Он опаздывал в Султанат знаний. А на урок «Легенды Аломны» у достопочтенной Фейхалы никто не имел права опаздывать!
«Где все?» – мелькнула путаная мысль. В доме стояла неестественная тишина. Мамы не было. Он не видел ее уже вторые сутки. Обычно Залума оставляла ему теплые лепешки. Сегодня на грубом деревянном столе ждали лишь черствые остатки вчерашнего ужина и кувшин с тепловатым молоком. Словно она ушла впопыхах или… не приходила вовсе.
Он быстро умылся, ледяная вода прояснила мысли ненадолго. «Работает, – размышлял Хаим. – Она уже год как работает с раннего утра до глубокой ночи». Но внутри скребла тревога.
Да ещё и Бабка Ула молчала – и это было страшнее любого визга.
«Неужели эта старая мышь не съела мою еду?» – с горькой усмешкой подумал он, набрасываясь на лепешки.