Индира НеГанди – Город джиннов (страница 4)
На улице его уже ждал Ашух – не просто хмурый, а серый от усталости, с впавшими глазами.
– Ты тоже не спал? – спросил Ашух, и это не было вопросом.
– Каждый раз, когда закрывал глаза – этот зеленый туман. И голос, – Хаим сморщился, пытаясь стряхнуть с себя липкие остатки кошмара.
– У меня то же самое. Не сон. Как будто… кто-то в голове.
Немного помолчав, он шепотом спросил.
– Что это было? – в голосе Ашуха прозвучала настоящая, детская растерянность.
– Я не хочу даже вспоминать. И нам лучше делать вид, что ничего не было. За нами могли следить. Если мы будем вести себя как обычно… – Хаим не договорил, но Ашух понял.
Притворство могло быть их единственной защитой.
Они зашагали к Султанату знаний. Через некоторое время Ашух прервал тягостное молчание.
– Хаим, не смейся… Но мне кажется, что-то странное творится. И Лафар вчера не просто бредил. И эта вонючая жижа из колодца… И Лами.
– Лами? Ты думаешь, это как-то связано? – Хаим насторожился.
– Не знаю. Просто… слишком много всего за один день.
Хаим почувствовал холодок вдоль спины. Он хотел отмахнуться, сказать «ерунда», но слова Ашуха ложились на подготовленную вчерашним ужасом почву.
– Смеяться не буду, – покачал он головой. Потом резко подняв голову и быстро оглянувшись, шепотом добавил. – Бабка Ула пропала.
– Пропала? – охнул Ашух.
– Может и не пропала, – в голосе чувствовалась досада. – Но в доме просто… абсолютная тишина. Ее нет. И ее мыши нет. Впервые за десять лет.
Он вдруг осознал, что эта тишина страшит его даже больше, чем ее присутствие. Это было нарушением самого закона его жизни.
– Может, вышла?
– Куда? Она не выходила из дома все годы, что я себя помню. Разве что… – он злорадно хмыкнул, выпуская наружу копившуюся годами горечь, – разве что на тот свет. И свою одноглазую тварь с собой прихватила.
– Может спит?
– Она храпит, как караван верблюдов.
– Разве верблюды храпят? – озадачился Ашух.
– Она храпит как храпящий караван верблюдов, – выставив указательный палец, пояснил Хаим. – Надеюсь она сдохла, – случайно выпалил он.
– Хаим!
– Мышь! Я про мышь! Уле-бабуле я такого, конечно, не пожелаю…вслух.
– Хаим! Остановись, так нельзя! Ты мне еще про сестру говоришь, а сам то не лучше!
– Твоя сестра не воняет так!
– Так и бабушка твоя не воняет! Это все мышка!
– Так кто же знает? Я не принюхивался, кто из них воняет. Может, это она так воняет и прикрывается летучей мышкой!
– Ты говоришь это серьезно?
– Как видишь. Живу как в навозной коробке. Уж лучше с верблюдом комнату делить.
– Верблюды плюются.
– Зато от них толк! – взорвался Хаим. – Они настоящие! На них через пустыню ездят! А она? Вонь, скрежет и вечное брюзжание. Мама с утра до ночи на фабрике пропадает, лишь бы домой не возвращаться. А я… – он сдавленно выдохнул. – Я вообще не верю, что она мне какая-то прабабка. Мама может из жалости ее подобрала, вот и вся родня.
Ашух слушал, не перебивая. В его глазах не было осуждения, только тяжелое понимание.
– И куда бы ты на этом верблюде поехал? – спросил он наконец, тихо.
– Куда? – Хаим махнул рукой, сметая набежавшие слезы злости. – Тебе бы отдал. Чтобы ты нашел своего отца и перестал, наконец, чесать голову от горя.
Ашух замер на месте, словно его окатили ледяной водой. Он пристально, почти болезненно вглядывался в лицо друга, ища хоть тень шутки, недоверия, жалости. Но видел только усталую, горькую прямоту. И внезапно понял, что это – самое дорогое, что у него есть.
Они уже вышли на площадь рынка. Воздух заплыл приторно-сладким запахом финиковых леденцов.
– Вкусно, – машинально пробормотал Хаим, пытаясь вернуться к нормальности. – Мои любимые…
– Ты… это серьезно? – голос Ашуха сорвался на низкий, хриплый шепот. Он схватил друга за запястье. – Про верблюда… Ты бы правда отдал?
Хаим обернулся и увидел его лицо. Напряженное, бледное, с глазами, в которых смешались надежда, страх и такая наголо обнаженная тоска, что стало больно смотреть.
– Конечно, – выдохнул Хаим, и слова прозвучали тише, но тверже любой клятвы. – Не раздумывая.
Что-то в Ашухе надломилось. Он резко, почти грубо притянул друга к себе, спрятав лицо у него в плече. Плечи его вздрагивали молча, беззвучно. В этом сжатом, отчаянном объятии было все: годы одиночества, груз насмешек, непоколебимая вера и благодарность за то, что в этом мире есть хоть один человек, который не считает его мечту бредом.
– Нам… пора, – с трудом выдавил Ашух, отстраняясь и быстро вытирая лицо рукавом. Глаза его были красными, но взгляд – прямым и четким, будто принявшим какое-то важное решение.
Впереди замаячило здание Султана знаний с многочисленными стеклянными куполами, напоминавшее пирожное со взбитыми сливками.
– …представьте! – ее голос, то срывавшийся на драматический шепот, то взлетавший под самый стеклянный купол, гипнотизировал. – Стены в тридцать верблюжьих шагов! И не просто стены – красный мрамор, инкрустированный золотом! А охраняли город не только они…
Она сделала паузу, заставляя весь класс замереть.
– Огненные тму! – выдохнула она, и в классе пронесся взволнованный шорох. – Птицы-великаны с гривами львов и клювами орлов! Ночью они патрулировали небо, а на рассвете садились на стены и… застывали, превращаясь в каменные изваяния до следующей ночи.
– А где они сейчас? – робко спросила Шарашиль.
– Там же, где и стены – в книге Алибды! – ехидно бросил Салум.
Фейхала метнула в него такой взгляд, что тот мгновенно сгорбился и весь оставшийся урок разглядывал пальцы на ногах. Но в ее глазах, Хаиму показалось, мелькнула не просто злость, а что-то вроде боли.
– Легенды, дети, – продолжила она, но прежнего огня в голосе не было, – они как сосуд: важна не форма, а что в него налито. Вера. Память. А тогда верили сильно. Аломна была центром мира. Шелка, самоцветы, караваны…
– А что за пределами пустыни есть мир? – перебил Расил. – Никто оттуда не возвращался!
Ашух съежился, словно от удара. Его отец был одним из тех «никто». Он уставился в узор ковра, чувствуя, как по щекам ползут предательски горячие мурашки. Хаим видел это и молча ткнул его локтем в бок, пытаясь поддержать.
Фейхала же, не замечая ничего, с новым жаром заговорила о богатствах прошлого, о женщинах, носивших жемчуг как простые бусины…
– …женщины того времени… – с придыханием говорила она.
– Достопочтенная Фейхала, – раздался тихий, но четкий голос Хаима. В классе воцарилась мертвая тишина. – Вы извините, но… вы же рассказываете нам легенду? То, чего, возможно, никогда не было.
Фейхала обернулась к нему так медленно, будто шея у нее была из камня. Лицо ее стало восковым.
– И? – холодно, отрывисто спросила она.
– Вы сказали «женщины того времени», – Хаим чувствовал, как горят уши, но не мог остановиться. Логика, вбитая в него чтением древних текстов, восставала против этой путаницы. – Но если все это вымысел, красивый миф, то не было никакого «того времени». «Женщины по легенде» могут быть, а вот «женщины того времени» – нет….
– Ты пытаешься уличить меня в чем то? – голос Фейхалы взвизгнул, сорвавшись на неожиданно высокую, истеричную ноту. Ее трясло. – Тыкать в слова, как в гнилые плоды? Ты не слушал! Ты все время болтал с Ашухом!
– Это несправедливо! – вскочил Ашух, забыв про собственное горе. – Он просто спросил!
– МОЛЧАТЬ! – прогремела Фейхала, и от ее крика зазвенели стекла в куполе. Лицо ее пылало нездоровым румянцем. – Вон! Оба! Разговоры о справедливости оставьте для улицы!
Ошеломленные, сжигаемые стыдом и обидой, мальчики поднялись. Под взглядами всего класса – одних сочувствующих, других злорадных, – они вышли в пустой, холодный коридор, таки не поняв, в чем они провинились.