INDIGO – На границе империй. Том 10. Часть 17 (страница 6)

— А если между ними ещё одну шестерёнку поставить, направление снова изменится? — решил уточнить вице-адмирал, не желая упускать случая, продолжить урок, ведь редкие минуты, когда внук по-настоящему увлечён техникой, стоило использовать сполна.

— Наверное… да! — неуверенно откликнулся мальчик, снова наморщив лоб, и тут же, спохватившись, добавил уже увереннее: — Да, точно да, промежуточная шестерёнка не меняет передаточное число, просто крутит в другую сторону, нам так Лера объясняла!

Вскоре вице-адмирал уже сидел в кресле, по обоим сторонам у него привычно расположились внуки, и щёлкал пальцами перед самым носом Алексы, разворачивая перед ней крошечный фейерверк голографических искр — старый фокус, которому его когда-то, ещё мальчишкой, научил собственный дед. Искры вспыхивали синим и золотым, крошечными изломанными нитями разбегались от кончиков пальцев и гасли, не долетев и до середины ковра, совсем безобидная, декоративная проекция, не способная, ни обжечь, ни разрядиться, но оттого ничуть не менее завораживающая для детского взгляда. В те времена голографические проекторы миниатюрных размеров вживляли прямо в перстень, крошечный кристалл-накопитель прятался под ободком, почти невидимый глазу, и питался от тепла собственной руки владельца, накапливая за день ровно столько энергии, сколько требовалось для короткого вечернего представления, и вице-адмирал до сих пор носил тот самый перстень, подарок деда, потемневший от времени, местами стёршийся до основы металла, но исправно работающий, как в первый день. Макс устроился рядом, привалившись к его плечу всем своим тёплым, ещё по-детски округлым телом, и старательно делал вид, будто ему совершенно неинтересно, хотя глаза его следили за каждой вспышкой света с той же незамутнённой, почти хищной жадностью, что и у сестры.

Вице-адмирал был счастлив. По-настоящему без всякой примеси тревоги, так как бывает счастлив разумный, доживший до седины и получивший в награду не звания и не благодарности командования, а вот эту тяжесть тёплого детского тела на сгибе локтя и радостный, ничем не сдерживаемый детский смех. От внука пахло чем-то сладковатым, не то печеньем, не то леденцом, припрятанным в кармане ещё с прогулки, и этот простой, бесхитростный запах отчего-то трогал его сильнее, чем любая парадная речь, произнесённая в его честь за все годы службы. Он ощущал, как за одним только этим вечером, нелепым, коротким, ничем не примечательным, стираются, пусть и ненадолго, все звания, все тревоги о молчащих ретрансляторах, все донесения с грифом «срочно», лежащие сейчас забытой стопкой на краю стола.

— Ещё деда, ещё! — потребовала Алекса, хлопнув в ладоши так, что искры голограммы брызнули в стороны и растаяли, не долетев до пола, а она уже нетерпеливо подпрыгивала на месте, требуя продолжения представления.

— Сейчас звёздочка моя, только…

Договорить он не успел. Дверь кабинета отворилась без стука, без сигнала на панели, а это значило: свои, — и вице-адмирал машинально, ещё не отрывая взгляда от голограммы искр, отметил про себя эту деталь, прежде чем поднять глаза. На пороге, запыхавшись, будто спешила через полстанции, возникла Мила.

Глава 4

Фокус с искрами рассыпался у него между пальцев сам собой. Крошечные огоньки, которые он обычно вызывал одним ленивым движением запястья, чтобы порадовать внуков, вдруг погасли, будто кто-то невидимый одним щелчком обесточил всю цепь. Секунду назад он ещё чувствовал привычное покалывание в кончиках пальцев от сдерживаемого разряда, слышал сопение Алексы, которая всегда затаивала дыхание в самый напряжённый момент фокуса, ждала того самого мига, когда искры взметнутся веером и рассыплются золотой пылью над её ладошками, — и вот уже ничего этого нет, осталась только пустая, чуть подрагивающая ладонь. Кабинет вдруг показался ему слишком большим и слишком тихим, несмотря на гул вентиляции и далёкое, едва различимое сквозь броневую переборку дыхание станции. Хватило одного взгляда на лицо собственной дочери, чтобы всё остальное вылетело у него из головы напрочь. Он слишком хорошо знал это выражение, чтобы спутать его с чем-то другим: так Мила смотрела только тогда, когда решение было уже принято, и оставалось лишь озвучить его вслух.

Ещё девчонкой, Мила точно так же замерла в дверях его каюты. Тогда она вошла, чтобы сообщить, что разбила его любимую детскую игрушку, фигурку старого разведывательного корабля, сделанную его дедом, и не ушла, пока он не выслушал всю историю до конца, всхлипывая и путаясь в словах, хотя меньше всего на свете он хотел в тот вечер, продолжать тот разговор.

Он тогда просто взял её на руки, вытер ей слёзы и сказал, что вещи — это просто вещи, а вот дочь у него одна. Сейчас годы спустя, он невольно поймал себя на мысли, что многое отдал бы, лишь бы и в этот раз всё решилось также просто.

Сейчас на её лице читалось нечто куда более серьёзное, чем та разбитая игрушка, и он почувствовал, всем своим многолетним опытным чутьём, что разговор предстоит тяжёлый и она не намерена отступать, чего бы ей это ни стоило.

Он понял это ещё и по тому, как за её спиной в проёме двери, беззвучно возникла Лера и ещё до того, как Мила успела произнести хоть слово.

Лера вошла следом, она вообще была тише Милы во всём, привыкла держаться на полшага позади, но взгляд её казался ничуть не менее решительным, спокойным и твёрдым. Обе они, матери его внуков, встали плечом к плечу на пороге кабинета, плечом к плечу, он понял: подруга его дочери настроена ничуть не менее решительно, просто предпочитает, чтобы говорила Мила, так повелось у них давно, и он подозревал, что это разделение ролей далеко не случайно.

Он почти сразу догадался, из-за чего они пришли. Связи с Алексом не было уже несколько суток. Почему и что произошло, он не знал и не мог ничего изменить. Это волновало его нисколько не меньше, чем его жён, а может, и больше, потому что он, в отличие от них, прекрасно понимал, сколько всего может пойти не так там на окраине империи.

За долгие годы службы он привык, что корабли пропадали на длительное время в силу самых разных причин, но сейчас эта тишина, слишком долгая, ему совсем не нравилась.

— Мила, — сказал вице-адмирал, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и радушно, хотя внутри у него уже всё сжалось в предчувствии тяжёлого разговора. — Проходите, присаживайтесь. Что случилось?

— Ты прекрасно знаешь, что случилось, пап, — отрезала она и шагнула вперёд, к его столу, так решительно, что вице-адмирал невольно отодвинулся в кресле назад, вместе с Алексой на руках, произвольно пытаясь отгородить внучку. — Связь с Алексом пропала несколько суток назад, в двадцать два шестнадцать по станционному времени. Я звонила в диспетчерскую трижды. Мне трижды сказали одно и то же слово в слово, будто зачитывали по бумажке: технические неполадки, ожидайте, всё под контролем. — Она остановилась напротив него, упёрлась ладонями в стол, наклонилась вперёд и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза, так что он почувствовал на щеке дуновение её взволнованного дыхания. — Вот только ты не диспетчер, пап. Ты — командующий флотом!

Она отвела взгляд от отца и посмотрела на молчавшую Леру, будто ища подтверждения собственным словам, коротко, почти умоляюще, и Лера в ответ едва заметно кивнула, не произнеся при этом ни звука.

— У тебя нет связи с собственным зятем больше суток, а ты сидишь здесь и играешь с внуками, будто ничего не происходит, — продолжила она, и голос её дрогнул, уже откровенно, соскользнув на полтона выше, — значит, ты либо знаешь больше, чем говоришь, либо…

Она осеклась на полуслове, и он увидел, как у неё дрогнули губы — впервые за весь разговор на её лице проступило не раздражение, а неприкрытый страх, тот самый, детский, знакомый ему ещё по каюте старого крейсера, страх маленькой девочки, боящейся, что взрослые не справятся.

— Либо что, Мила? — тихо спросил он, хотя уже догадывался, что она хочет сказать.

— Либо с ним что-то произошло, а тебе ничего нам не сообщать, — чего ей стоило произнести это вслух, и как тяжело дались ей эти несколько слов, как задрожали при этом её пальцы, вцепившиеся в край стола.

Лера за её спиной шевельнулась, но промолчала, только положила ладонь Миле на плечо, на секунду, будто говоря без слов: я здесь, я с тобой, но говори ты. За все годы, что Лера была частью их семьи, вице-адмирал успел изучить эту её манеру, она умела быть рядом, умела поддерживать, ничего не требуя взамен, и в этом молчаливом жесте было больше опоры, чем в ином долгом монологе.

Он медленно опустил Алексу на пол, девочка тут же вцепилась в его штанину, почувствовав, что взрослые заняты чем-то важным и скучным для неё, и требовательно засопела, теребя ткань форменных брюк своими маленькими пальчиками.

— Присядьте, обе, — повторил он, указывая широким жестом на кресла у стола. — Я расскажу то, что знаю. Не больше и не меньше.

Мила не сдвинулась с места, и он видел, как она борется сама с собой, не желая садиться.

— Начни с того, почему пропала связь. Мы с Лерой хотим понимать, а не просто верить тебе на слово, — сказала она.

Мила вряд ли до конца понимала техническую сторону происходящего. Зато Лера, отличный флотский боевой техник по образованию, прежде чем оставить действующую службу ради семьи, наверняка уже прикидывала в голове десяток возможных причин и хотела знать, какая из них подтвердилась.