INDIGO – На границе империй. Том 10. Часть 17 (страница 5)

Этот кружок для них организовала Лера с его согласия. Он выделил для этого двоих флотских девушек-техников, хороших знакомых Леры, которые с удовольствием занимались с детьми разной техникой, охотно откликнувшись на просьбу Леры, хотя формально это никак не входило в их основные обязанности по обслуживанию станционных систем.

— Три шестерёнки, значит, — со всей серьёзностью, на какую был способен, отозвался тогда вице-адмирал, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди с видом строгого экзаменатора, и в глазах у него мелькнула еле заметная смешинка. — А передаточное число ты уже посчитал, инженер?

— Ну… — замялся мальчик, наморщив лоб так, что на переносице у него собралась смешная детская складка, явно застигнутый врасплох вопросом, и на миг умолк, впервые за вечер потеряв нить разговора, беспомощно посмотрев на деда, будто надеясь, что тот сжалится и подскажет ответ.

А девочка, воспользовавшись заминкой брата, стояла рядом, скрестив руки на груди с видом разумного, у которого накопилось нечто куда более важное, и, едва он замолчал, тут же перехватывала слово, не дав деду и секунды на раздумье:

— А Марта опять всем говорила, что её мама главнее твоей, дед, ну разве это не глупо? — выносила она приговор с той бескомпромиссной серьёзностью, какая бывает только в её возрасте, притопывая ногой для убедительности и всем своим видом показывая, что вопрос этот куда важнее каких-то там шестерёнок.

— Конечно, глупо, — согласился вице-адмирал с самой торжественной миной, на какую был способен, стараясь при этом не улыбнуться слишком явно, чтобы не обесценить серьёзность момента в глазах внучки.

— Вот и я говорю! — воодушевилась девочка, приободрённая поддержкой, и тут же начинала пересказывать во всех подробностях, кто из соседских детей, что именно сказал и в каком порядке, размахивая руками так, будто разыгрывала целое представление в лицах, то повышая голос, изображая возмущённую Марту, то понижая его до заговорщицкого шёпота, передавая реплики остальных участников этой детской драмы.

Вице-адмирал в такие минуты честно старался слушать обоих сразу, кивал, поддакивал невпопад, и оба, кажется, прекрасно об этом знали, но всё равно продолжали, потому что дело было не в ответах деда, а в самой возможности выговориться, — а он, глядя на их раскрасневшиеся, увлечённые лица, чувствовал, как где-то под рёбрами тёплой волной расходится то самое, ни с чем не сравнимое счастье, которое умеют дарить только внуки, — счастье настолько простое и настолько полное, что рядом с ним меркли даже самые торжественные моменты его долгой службы.

С другой стороны, другая мысль каждый раз оставляла у него неприятный осадок где-то в глубине груди, тяжёлый и вязкий, как машинное масло, застывшее на морозе. Он никогда не забывал, что вместе с Алексом улетела и его бывшая жена. Её возвращения он, признаться честно, совсем не жаждал и не считал нужным скрывать это даже от самого себя, хотя вслух, разумеется, никогда бы этого не произнёс — не та ситуация, чтобы демонстрировать личные симпатии и антипатии перед подчинёнными.

Он успел заметить, как в первые недели она отнеслась к внукам без особой теплоты, почти формально, будто исполняла давно надоевшую обязанность, отбывая положенное время визитов по расписанию: короткие, дежурные объятия, пара вежливых вопросов об успехах в учёбе — и всё это с тем отсутствующим выражением лица, какое бывает у разумных, чьи мысли давно заняты чем-то совсем другим, куда более важным для них самих.

Но затем её позиция явно смягчилась — слишком явно, слишком быстро, чтобы быть случайной. Визиты стали чаще, вопросы конкретнее. Она уже интересовалась не общими успехами внучки, а конкретно тем, какие предметы даются девочке легче остальных, а однажды она и вовсе задержалась у них на два часа сверх обычного, чего за ней прежде не водилось, засыпав няню вопросами о распорядке дня детей, об их привычках и о том, с кем они дружат на станции, — вопросами дотошными, почти въедливыми, какие задают не из праздного любопытства, а с определённой, заранее продуманной целью. И он хорошо видел, что она что-то задумала. Особенно насчёт девочки. Вице-адмирал готов был поставить месячное жалованье на то, что она уже видит внучку в рядах имперской безопасности, представляет себе будущее, расписанное наперёд по чужим лекалам, тогда как сам он хотел совсем иного: чтобы оба, когда подрастут, пошли по его стопам, во флот, туда, где, как ему казалось, разумный всегда точно знает, на чьей он стороне, и где границы верности проведены чётче, чем где бы то ни было ещё.

Он перевёл взгляд на голографическую фотографию на краю стола — небольшую, скромную рамку светового поля, слегка мерцающую по краям от старости самой проекционной матрицы, — и в ней двое: мальчик и девочка, оба смеются, оба тянут руки к объективу, будто хотят выбраться прямо из снимка и оказаться здесь, в этом кабинете, рядом с ним.

Вице-адмирал смотрел на голограмму с той тёплой, ничем не замутнённой любовью, какая бывает только у деда, и на короткое время позволил себе забыть и про молчащие ретрансляторы, и про оширцев, и про теней.

Мои любимцы, — подумал он, и в груди у него потеплело, будто эта простая мысль сама по себе была способна отогреть застарелую усталость. — Что бы ни случилось дальше со станцией и с флотом, я сберегу для них будущее, в котором дед снова сможет укладывать их спать по вечерам, рассказывать им нелепые старые истории про дальние звёзды и не думать, хотя бы до утра, ни о молчащих передатчиках, ни о зяте, затерянном где-то на самом краю известной карты.

Вице-адмирал уже поднялся из кресла, разминая затёкшую спину коротким, привычным движением плеч, и собирался отправиться к себе в каюту, когда во входную дверь негромко поскреблись — не постучали, а именно поскреблись, коротко и нетерпеливо, так как умеют только дети. Он невольно улыбнулся, и усталость на его лице на миг стёрлась, разгладилась, будто её и не было вовсе, и сразу же без малейшего промедления, открыл входную дверь. В то же мгновение в кабинет с хозяйским видом протиснулись две довольные детские физиономии, оттесняя друг друга плечами в стремлении оказаться внутри первыми, толкаясь локтями и на ходу перебивая друг друга взволнованным шёпотом, который тут же перерос в обычный для них разноголосый гвалт.

— Деда… а что у тебя есть интересного? — поинтересовалась Алекса, деловито, по-хозяйски осматриваясь в адмиральском кабинете, будто заранее прикидывая, где могут храниться самые любопытные вещи, и уже почти успела зацепиться взглядом за один из ящиков массивного стола.

— У меня много чего для вас припасено, — тут же радостно сообщил им вице-адмирал, посматривая при этом в сторону входной двери, привычка старого офицера, никогда не упускающего из виду периметр, даже в минуты семейного счастья, привычка, въевшаяся настолько глубоко, что он и сам порой не замечал, как машинально отслеживает все выходы из помещения.

Так как за внуками больше никто в кабинет не зашёл, он понял, что они пришли с няней и телохранительницей: обе, судя по голосам, остались у него в приёмной и негромко переговаривались с секретарём, который уже готовила им напитки и явно не собирался их сегодня отпускать без чашки чего-то вкусного. Няня, судя по обрывкам разговора, долетавшим сквозь неплотно прикрытую дверь, в очередной раз извинялась за то, что дети «опять вырвались вперёд, не дав ей и слова сказать», голос её при этом звучал виновато и немного смущённо, будто она всерьёз считала это своим упущением, а телохранительница, молчаливая, суровая на вид разумная, судя по всему, лишь коротко хмыкнула в ответ, привычно оставшись у самой двери кабинета, откуда ей было удобнее держать в поле зрения оба выхода из приёмной, ни на секунду не позволяя себе расслабиться даже здесь, в самом безопасном месте станции. Матерей с ними не было. Они снова занималась своими делами на станции. Вице-адмирал не особенно интересовался, чем именно, но примерно итак знал — перед отлётом, три года назад, Алекс успел сообщить им координаты мест собственных боёв с аварцами, и обе его жёны тогда быстро организовались, захватили и распродали немало разного добра с мест тех сражений, и с тех пор так и промышляли перепродажей флотских трофеев, в общем, времени даром не теряли, а вице-адмирал предпочитал в это не вмешиваться, хотя порой ловил себя на мысли, что подобная деловая хватка внушает ему невольное уважение.

— Дед, а я посчитал! — вдруг встрял Макс, спустя добрых полминуты после заданного вопроса, явно всё это время мысленно перемножавший числа и, судя по горделивому выражению лица, наконец добравшийся до ответа, весь подавшись вперёд от нетерпения поделиться результатом. — Если первая шестерёнка на десять зубьев, а последняя на тридцать, то, получается, в три раза медленнее крутится, только… только в другую сторону!

— Вот это по-нашему, — искренне восхитился вице-адмирал, потрепав внука по вихрастой макушке, и мальчик расцвёл от гордости так, что даже сестра на миг примолкла, признавая его временное превосходство, хотя по её насупленным бровям было видно, что смиряется она с этим крайне неохотно и уже готовит достойный ответ.