INDIGO – На границе империй. Том 10. Часть 17 (страница 4)

— Слушаюсь, — коротко ответил Ковак и сделал ещё одну пометку на экране планшета.

Он помедлил, явно борясь с желанием сказать что-то ещё, явно взвешивая, стоит ли говорить, переступил с ноги на ногу, почти незаметно, но от внимательного взгляда командующего это не укрылось, и всё же он решился:

— Господин вице-адмирал, на нижних палубах опять говорят про адмирала. Не всё, что говорят, приятно слышать, — Ковак заметно понизил голос, будто сами эти слова были ему в тягость, и на мгновение отвёл взгляд куда-то в сторону обзорного экрана, словно ища там поддержки. — Особенно среди технического персонала, там сегодня был неприятный разговор, некоторым пришлось напомнить о субординации, причём, насколько мне доложили, разговор шёл на повышенных тонах, едва не дошло до рапорта дежурному офицеру.

— И что же именно там говорили? — спросил вице-адмирал спокойно, почти буднично, стараясь, чтобы ни один мускул на его лице не выдал внутреннего напряжения.

— Разное, господин вице-адмирал. По большей части глупости, — Ковак говорил медленно, тщательно подбирая слова, будто заранее раскаиваясь в том, что вынужден их произносить, и голос его звучал глуше обычного, — что адмирал нарочно затягивает лечение, чтобы избежать разбирательства по факту взрыва и гибели начальника контрразведки.

— Кто именно позволил себе подобные высказывания? — спросил вице-адмирал, стараясь, чтобы вопрос прозвучал без нажима.

— Двое из технического отдела, господин вице-адмирал, из смены старшего механика Древа, — ответил Ковак, чуть замявшись и опустив взгляд на планшет, явно не желая называть конкретные имена без крайней необходимости. — Оба на хорошем счету, оба прежде замечены не были ни в чём подобном. Полагаю, дело скорее в усталости и общем напряжении последних суток, чем в злом умысле, — третьи сутки повышенной готовности сказываются на всех без исключения, и на офицерах, и на рядовом составе.

— Взысканий не назначать, — решил вице-адмирал после короткой паузы, взвесив всё, что услышал, — но передайте старшему механику, чтобы присматривал за настроениями в смене. Усталые языки развязываются быстрее пьяных голов, а мне сейчас меньше всего нужны лишние разбирательства среди технического персонала.

— Слушаюсь, — кивнул Ковак, и на лице его на мгновение отразилось нечто похожее на облегчение, — видимо, он ожидал более сурового распоряжения и рад был его не услышать; плечи его едва заметно опустились, будто с них сняли невидимый груз.

Лейтенант коротко склонил голову, всем видом выражая, что верит своему командиру, хотя лицо его при этом осталось прежним, сдержанным, а в глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на сомнение, мимолётное, почти неуловимое, но вице-адмирал, за годы штабной службы научившийся читать подчинённых не хуже сводок разведки, всё же его заметил и предпочёл не заметить вслух.

Ковак вышел так же быстро, как вошёл, развернувшись у самого порога чётким, отработанным движением, коротко козырнув на прощание. Дверь мягко зашипела, закрываясь, и кабинет снова накрыла тишина, — на этот раз ещё более плотная, будто короткий разговор лишь оттенил её, а не разбавил, и в этой новой тишине особенно отчётливо стал слышен далёкий, ровный гул генераторов где-то в недрах корабля, тот самый гул, что сопровождал вице-адмирала уже который год и давно стал почти неслышимым, — пока такие вот вечера не заставляли его вслушиваться в него заново, будто в этом мерном гуле можно было расслышать ответ на все мучившие его вопросы.

Вице-адмирал посмотрел ему вслед, его лицо становилось всё более хмурым.

— Слова стихнут сами, как только Алекс вернётся. А он вернётся! — произнёс он вслух, обращаясь то ли к пустому кабинету, то ли к самому себе, и в этих словах прозвучала не столько уверенность, сколько попытка убедить себя в том, во что ему отчаянно хотелось верить.

Жаль, чертовски жаль, что именно сейчас Алекса отправили на это непонятное, наспех согласованное задание, о деталях которого вице-адмирал знал ровно столько, сколько ему позволялось знать по грифу секретности, и ни словом больше. Приказ о вылете пришёл откуда-то из верхних эшелонов командования, минуя обычные каналы согласования, с пометкой, повышавшей уровень секретности сразу на две ступени против стандартного, и даже ему, командующему флотом, в чьём подчинении формально находился адмирал, не сочли нужным раскрыть истинную цель операции, ограничившись лишь общими словами о сохранении секретности в интересах ведущихся там научных разработок. Обстоятельство, которое, признаться, задевало его самолюбие командующего флотом сильнее, чем он готов был признать даже самому себе, и теперь, в тишине опустевшего кабинета, стоило ему вспомнить, каким сдержанным и немногословным был Алекс перед вылетом, будто и сам догадывался, что возвращение может затянуться куда дольше, чем значилось в предварительном плане операции.

Глава 3

Дверь в кабинет закрылась, и в кабинет снова наступила тишина. Вице-адмирал откинулся в кресле, и старая обшивка кресла под спиной чуть слышно скрипнула, отозвавшись знакомым, почти уютным звуком. Кресло было старого образца и служило ему многие годы исправно, повидав на своём веку не один десяток докладов, совещаний и бессонных ночных дежурств. Он уже сроднился с ним настолько, что не представлял себе кабинета без этого потёртого, продавленного в нужных местах силуэта, и оно переехало из его бывшего кабинета вместе с ним в этот, адмиральский. Он не позволил хозслужбе списать его, хотя заявки на его утилизацию подавались ими трижды. Отвечал им, что они спишут кресло в утиль только вместе с ним самим, и на этом переписка каждый раз обрывалась.

Хотя на станции уже был вечер, но китель на вице-адмирале сидел безукоризненно, ни единой складки, орденские планки выровнены с точностью, будто он собирался не в собственный кабинет на ночь глядя, а на смотр перед императорской комиссией. Но лицо, если приглядеться, выдавало то, что не способен был скрыть ни один, даже самый парадный, мундир: ту особую усталость, что копится не за одну бессонную ночь, а за годы, усталость, въевшуюся в выражение лица. Она почти сразу появлялась на его лице, стоило ему остаться наедине с самим собой.

Вице-адмирал тяжело вздохнул, вспоминая детали только что прошедшего разговора.

Будь Алекс здесь, сейчас, рядом с ним в соседнем кабинете, они бы уже собрали ударный кулак флота и быстро, без долгих дипломатических расшаркиваний, без бесконечных согласований с имперской канцелярией, объяснили бы оширцам, чем заканчиваются подобные нападения. Он живо представил себе, как это было бы: короткое совещание, десяток чётких распоряжений, и уже через несколько часов эскадра под командованием Алекса вылетала бы на исходные позиции.

Но Алекс улетел, и связь с ним пропала по неизвестной причине.

Молчание было слишком длительным, таким, какое оставляет после себя либо намеренная маскировка сигнала, либо нечто куда хуже, о чём вице-адмирал старался вслух не думать, гоня саму мысль на самый дальний край сознания, будто боялся, что, произнесённая даже мысленно, она сделается ближе к правде. А сейчас Алекс был бы нужен вице-адмиралу как никогда прежде, не столько как боевой офицер флота, сколько как единственный разумный, с которым можно было поговорить без оглядки на звания и протокол, без необходимости взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести.

Вернись он и его жёны, наконец, успокоились бы. Ведь только он умел влиять на жён. А у него так с дочерью не получалось сейчас.

Она его винила в отправке Алекса и во всём, что за этим последовало, будто это была его вина, а не приказ императора, который он, как офицер, попросту не мог не выполнить.

Слишком много раз он уже пробовал их успокоить и с ними договориться, подбирая слова так осторожно, как сапёр выбирает, куда поставить ногу на минном поле, и как он не старался, все эти попытки заканчивались лишь новой волной обид и ещё более длительного молчания.

Если бы всё зависело только от меня, я бы вернул его сюда одним приказом, подумал вице-адмирал, и в этой мысли не было ничего, кроме горечи разумного, привыкшего командовать тысячами разумных, но бессильного изменить хоть что-то в собственной семье.

Приказы императора никогда не отменяются ради того, чтобы дед мог видеть внуков по вечерам.

И вот теперь по вечерам он не видел внуков. Хорошо хоть, они по-прежнему часто заглядывали к нему, когда гуляли по станции с няней и телохранительницей, всегда шумные, всегда взбудораженные, всегда с целым ворохом новостей, которые непременно нужно было сообщить деду.

Макс обычно первым делом рассказывал про технический кружок, куда его водили, взахлёб перечисляя названия деталей, половину которых сам выговаривал с трудом, спотыкаясь на непослушных согласных и от нетерпения размахивая руками, будто одними жестами мог объяснить деду устройство сервопривода лучше, чем словами.

— Дед, а там настоящий сервомотор, нам его разрешили разобрать! — выпалил он в предыдущий раз, захлёбываясь словами, глаза у него при этом горели тем особым, ничем не замутнённым восторгом, какой бывает только у детей, впервые прикоснувшихся к настоящей, а не игрушечной технике.