Иммануил Кант – Лекции по антропологии (страница 32)

Люди ничто в мире не любят так сильно, как остроумную мысль, и потому не могут удержать ее при себе. Более того, если некоторые не могут обнародовать её под своим именем, то делают это под чужим.

Того, кто вызывает смех и настроение, называют забавным или остроумным. Это происходит, когда вещь подается в серьезном тоне, но так размеренно, что переходит в смешное, как в «Гудибрасе». Англичане полны этим, а французы – нет. У них нет той серьезной мины, как у англичан.

«Тристрам Шенди» полон юмора и при этом – невероятно упорядоченная книга, точная, как если бы кто-то рассказывал что-то серьезное, а в конце заставлял смеяться.

Истинно остроумное – это то, что, кажется, и не намеревалось вызвать смех.

Представление о счастье и несчастье исходит не от вещей мира, а от склада ума людей и того, как они привыкли воспринимать впечатления.

У человека может быть некоторая мизантропическая и ипохондрическая настроенность, когда все кажется противным, а все друзья – лицемерами.

Но допустим, что человек мог бы выработать в себе такой склад ума, который возвышается над всем (начиная с того, чтобы рассматривать людей в их тщеславных заблуждениях как предмет сострадания, а не ненависти), – тогда он был бы совершенно счастлив. Мир казался бы ему терпимым, даже прекрасным, он становился бы веселее и находил бы радость повсюду.

Такие натуры действительно существуют.

Люди смотрят на вещи очень по-разному. Если, например, одного обошли по службе, он может считать это злым роком и переживать. Другой воспользуется случаем проявить остроумие, особенно если тот, кого предпочли, явно неспособен.

Таким образом, если кто-то способен выработать в себе остроумное и веселое расположение духа, он будет чувствовать себя прекрасно.

Тот, кто на это способен, умеет и так писать – только не из подражания.

Смех – явление удивительное. Все люди любят смеяться, даже ипохондрик. Небольшому толстяку смех очень к лицу, поэтому на театре для смешных ролей часто выбирают именно маленького и полного человека, так как сама его фигура уже как бы по симпатии вызывает смех. Полные люди особенно любят смеяться за едой; вообще за столом не стремятся щегольнуть ученостью, а предпочитают веселье и шутки.

Между тем, придумать что-то, что заставило бы смеяться всех, в том числе и разумных людей, не так-то просто. Во всем, что вызывает смех, можно заметить, что смешное приходит неожиданно, по крайней мере, в нашем представлении. За ним следует контраст, которого мы не предполагали.

Во Франции строительная комиссия возвела мост через реку. Когда работа была завершена, члены комиссии решили осмотреть свое творение и заказали неподалеку обед, куда и отправились. Пока они трапезничали, мимо моста прохаживался гасконец. Они наблюдали за ним, пока одному из компании не пришло в голову, что тот, должно быть, тоже знает толк в их деле. Тогда они пригласили его к столу. Гасконец присоединился к ним и с аппетитом принялся за еду.

За обедом зашла речь о мосте. Гасконец молча продолжал есть. Когда же он насытился, его спросили, что он думает о мосте, который так внимательно рассматривал.

– Я подумал, – ответил он, – что вы хорошо сделали, построив мост поперек реки, ведь если бы вы задумали возвести его вдоль, то никогда бы не закончили.

Во всех остроумных выдумках есть эта черта: ожидание обманывается. Ум возвращается назад, следуя за неожиданным поворотом мысли. Но как идеи вызывают такие физические движения? Почему смех доставляет такое удовольствие, что мы считаем его лучшим средством против меланхолии, ипохондрии и уныния, хотя он не питает разум и часто даже возникает из нелепостей? Первые принципы душевных волнений еще не изучены достаточно глубоко.

Во всем смешном есть некое противоречие. Над одними вещами мы лишь улыбаемся – это попытка засмеяться, которая не может быть доведена до исполнения. Насмешливый смех – признак не лучшего душевного склада: в нем скрыта злость. Многие из доброты не смеются вместе с другими в таких случаях. Смех должен быть таким, чтобы каждый мог в нем участвовать. Но тот, над кем смеются, не может смеяться вместе со всеми. В насмешке нет тонкой веселости, в ней есть что-то ехидное. Видно, что тот, кто смеется за счет других, сознает свою неправоту, ведь он напрягается.

Каждый смеется, когда кто-то падает, не ушибясь, но есть и те, кто не смеется, думая: «А ведь упавший не может смеяться вместе с нами». Смех должен быть безобидным, радостным, передающимся всем. Мы можем смеяться, не высмеивая никого. Часто бывает, что человек по рассеянности совершает нелепость, над которой потом и сам смеется, когда замечает ее.

Один человек писал письма арендатору и графу, но перепутал конверты: графа назвал «мой милый добрый Иван», а арендатора – «высокородный господин». Здесь смеются вместе с ним.

Если кто-то ведет себя напыщенно, а на деле оказывается жалким, и эта ничтожность выглядывает из всех углов, то смеются от души, потому что он сам наказан своим тщеславием.

Когда насмешника высмеивают в ответ, смех становится особенно громким, потому что, видя его осмеянным, все человечество как бы получает удовлетворение. Но и это не совсем здоровый смех – смеяться, чтобы наказать кого-то.

Если кто-то произносит пафосную речь, в которой нет нужды, и делает это плохо, мы смеемся. Но если кандидат, впервые проповедуя, запнется, в нас пробуждается сочувствие.

Помимо упомянутых противоречий и очевидных вещей, смех часто рождается из причудливых несоответствий, даже без участия остроумия или замысловатых историй.

Один гасконец, увидев триумфальную арку, на которой гений держал корону над головой изображенного персонажа, сказал:

– Непонятно, снимает он ее или надевает.

Смеются над одеждой, особенно если она выражает не бедность, а тщеславие. Иногда смеются и над украшениями. Например, женщины готтентотов, отправляясь к возлюбленным, рисуют на лицах шесть полос и воображают, будто вооружены стрелами Амура, способными ранить любого.

Мы уже видели, что в основе смеха должно быть противоречие, и назвали его нелепостью, когда оно возникает внезапно и вызывает смех. Но как противоречие может порождать такую радость, что мы не можем забыть его и потом еще улыбаемся про себя, хотя это выдает слабость?

Стоит ли смеяться над глупостями других? Это показало бы лишь недостаток ума и мало причин для радости – разве что тому, что сам не так глуп и прост, как они.

Мы никак не можем понять, почему нелепость вызывает веселье, и так же трудно объяснить причину смеха через противоречие.

Генрих IV однажды увидел дворянина, который важно расхаживал с гордым видом – видимо, он редко покидал свою деревню, где был самым важным человеком. Король был одет очень просто и спросил его:

– Кому вы служите?

– Никому, – ответил дворянин. – Я сам себе господин.

– Жаль, – сказал король, – ведь у вас настоящий грубиян в господах.

Противоречие здесь в том, что, выражая сожаление, он как бы желает добра, а на деле говорит прямо противоположное.

Сборник остроумных, смешных и наивных высказываний тоже полезен, например, «Vademecum».

Один индеец был в гостях у знатного англичанина в фактории на острове Сурат. Хозяин как-то угощал его и, вытащив пробку из бутылки, выпустил шампанское в воздух. Индеец изумился.

– Не удивляйтесь так сильно, – сказал ему хозяин.

– Я и не удивляюсь, как оно вышло, – ответил индеец, – а тому, как вам удалось его туда поместить.

Смех возникает, когда ум, словно мяч, отскакивает назад. Это происходит неожиданно, и человек впадает в колеблющееся состояние.

Истинная радость смеха – механическая.

Этим можно объяснить многие другие явления. Например, почему нам нравится ходить на трагедии, чтобы поплакать. Механический смех у человека легко возбуждается, особенно у тех, кто чувствителен к щекотке. Это непроизвольный смех, он им неприятен, и они раздражаются.

Щекотка – это раздражение волокон и нервов. Цвергфейл (слой, окружающий всю внутреннюю часть тела, расположенный над желудком, между верхней и нижней частью туловища) при ожидании сокращается; он приходит в колебательное движение, вызванное неожиданными воздействиями. Это движение затрагивает лёгкие и также приводит их в действие, а вдохи и выдохи воздуха прерывисто вызывают взрыв радости – смех.

Мысль, возникающая при смехе, сама по себе не веселит, но внутреннее движение, вызванное смехом, – это более полезное упражнение, чем пилка дров или верховая езда. Чрезмерный смех вреден, так как нервы и волокна от него ослабевают. Говорят: Люди, которые слишком много смеялись, выглядят так, будто их ударили по носу.

Врачам следовало бы обращать внимание на это внутреннее движение у пациентов. При прогулках больным полезно иметь весёлого спутника – это принесёт больше пользы, чем любое лекарство.

Наша душа никогда не мыслит отдельно от тела, а только в его лаборатории; между ними всегда существует гармония. Как только душа начинает думать, она сразу же приводит в движение тело. Движения тела продолжаются, и потому внезапные прыжки так поражают нас.

Однажды Генриха IV должен был приветствовать магистрат. Члены магистрата выехали ему навстречу за милю, взяв с собой мулов для перевозки вещей. Когда один из них начал свою приветственную речь, закричал осёл. Господа члены магистрата! – воскликнул король. – Пожалуйста, не говорите все разом!