Иммануил Кант – Лекции по антропологии (страница 30)

Употребление знаков – дело величайшей важности. Есть знаки, служащие лишь средством для пробуждения мыслей, а есть и такие, которые заменяют саму вещь и восполняют недостаток понятий. К первому роду относятся слова, пробуждающие нашу способность воображения, чтобы вновь вызвать в нас связанные с ними представления о вещах. Ко второму роду – живописные образы поэтов, например, изображение зависти, ясности воздуха, красоты летнего дня, которые могут передавать душевный покой. Если в другом языке нужно выразить душевный покой, придется использовать другое слово, но образ может остаться тем же. Так и бурное море может быть образом беспокойного человека.

Таким образом, характеры и символы различаются. Представление, которое может заменяться другим, называется символом. Для сопровождения наших понятий нам необходимы слова, ибо вещи лучше познаются через чувства. Если понятия абстрактны (например, умеренность, скромность, справедливость, кротость), требуется много слов. Но в отношении чувственных представлений можно обойтись меньшим числом слов.

Люди так привязаны к ним, что дети лишь через образы могут рано прийти к познанию. Гений восточных народов богат образами; их философия состоит в выборе удачных символов – отсюда иероглифы египтян. Образы – знаки невежества народа, ибо, не умея глубоко продумать вещи, люди прибегают к символам. Возвышенность восточного стиля происходит от образности. Разум казался бы слабым, если бы представления не сопровождались символами.

Образы обладают великой силой, ибо представляют сами вещи. Так, титулы, должности, заслуги, богатства представляют человека, который ими обладает. Одежда, ордена – все это символы. Даже религия полна символов, которые суть не само духовное, а лишь его образы. Однако часто случается, что люди обращают больше внимания на символы, чем на сами вещи, и в конце концов думают больше о титулах, чем о заслугах, которыми их следует заслужить.

Все формальности, церемонии, процессии – суть символические представления скрытых значений. Когда люди прощаются с теми, кто сыграл великую роль, оказал им услуги или был им дорог, они выражают это черной одеждой, звоном колоколов и т. п. Чем сильнее символы воздействуют на чувства, тем более требуется разума, чтобы раскрыть их истинный смысл.

Тот, кто говорит о людях и их обязанностях перед Богом, может быть очень образным: он может сравнить Бога с царем, а людей – с подданными. Такое представление может внушать почтение, но может и порождать заблуждения. Если нечто должно служить нам, как нить, чтобы лучше пользоваться разумом, то не следует считать его тождественным самому понятию. Однако большинство ошибок происходит именно от этого.

Если оратор уделяет больше внимания украшению речи, неожиданно прерывая ее и поражая слушателей, он демонстрирует силу искусства обозначения. Но слушатель смотрит не на суть, а говорит: «Проповедь была прекрасна». Она прекрасна символически, тогда как ее главное достоинство должно состоять в исправлении людей.

Если мы обратимся к выбору вещей, то числа – суть символические представления величин. Чтобы сделать их наглядными, нужно взять предмет, с которым можно их связать. Например, если гренландцу хотят дать понятие о числе жителей Дании, то, сколько бы ни назвали – сто тысяч, – он не поймет этого количества и не изумится. Но если сказать, что в Дании столько людей, что они на завтрак съедают больше, чем одного кита, – он наверняка ужаснется.

Мы и сами не можем ясно представить себе числа. Когда мы слышим, что в битве погибло множество людей, мы удивляемся, но были бы потрясены, увидев это своими глазами. Хассельквист в описании Египта говорит, что не станет рассказывать о пирамидах, ибо о них уже много писали. Он добавляет, что прочел все описания и не нашел ничего нового, чего бы другие уже не сказали. Но когда он сам увидел их, то это было так потрясающе, словно он прежде ничего о них не знал.

Многие вещи производят больше впечатления при непосредственном созерцании, чем при описании. Величественные горы, нависающие скалы, грозящие обвалом, бурные потоки, водопады, безбрежное море – все это действует гораздо сильнее при виде, чем при рассказе.

Английский математик Кейль описывает удивительную делимость асафетиды: сколько комнат можно наполнить частицами одного грана этого вещества, приводя огромное число. Но чтобы сделать делимость еще понятнее, он предполагает, что пик на острове Тенерифе высотой в одну немецкую милю и пять миль в окружности, если его разложить на песчинки и атомы, то, говорит он, едва ли в таком количестве гор окажется столько частиц, сколько их получается из одного грана асафетиды. Этот пример яркий и поразительный.

Символическое познание должно прекратиться, и должно начаться интуитивное, если требуется настоящий эффект.

Удивительно, как некоторые люди говорят о вещах, которых они ни не понимают, ни не чувствуют, и тем не менее их понимают другие.

Сандерсон, профессор Кембриджа, преемник Ньютона, был слепым от рождения, однако преподавал математику и оптику с полной ясностью. Он слышал от других о различных способах вычисления световых лучей и доказал, что красный цвет – самый сильный и яркий, хотя мы и не знаем, какое представление он сам имел о свете и цвете. Силу света он представлял себе по аналогии с силой звукового воздействия.

Так же многие говорят с пафосом, не будучи сами тронутыми. Они слышали, как другие говорят о добродетели с почтением, усвоили выражения, вызывающие определенные чувства, не задумываясь о самих вещах, и потому являются лишь живым эхом.

Няньки заставляют детей бояться брать в руки многие вещи. Если при виде гусеницы они делают испуганное лицо, дети наверняка оставят гусеницу в покое. Многие, порицающие пороки, не всегда испытывают к ним внутреннее отвращение, а лишь повторяют слова других, сказанные с презрением. Они перенимают этот тон и приобретают симпатическое отвращение через мимику и слова других, но не имеют собственного внутреннего отвращения.

Мужской пол обладает иными свойствами, чем женский. Женщины тоже высоко ценят возвышенные вещи, но не из-за их возвышенности, а потому, что другие их ценят. Они спрашивают не о сути самой вещи, а о мнении других. Они считают что-то ценным не потому, что сами так решили, а потому, что повторяют слова других. Часто у них возникают особые чувства при некоторых словах, в зависимости от того, какие чувства испытывали другие.

От них нельзя требовать того, что выходит за пределы их природы. Они высоко ценят великодушие, но сами не бывают великодушны. Щедрости от них ждать не стоит, поскольку, не имея собственного состояния, природа наделила их бережливостью, которая служит ограничением для часто расточительной щедрости мужчин.

Таким образом, слова тоже могут вызывать чувства.

Если читать у поэта отрывок, где множество страшных вещей изображено ужасающе и вселяет в нас страх, то в душе возникает множество образов. Иногда встречаются столь странные вещи, что их даже невозможно как следует представить, и все же они трогают. Например, у Вергилия циклопы, кующие на наковальне гром и дождь.

Не созерцание вещи вызывает движение души, а сами слова производят в нас потрясение. Поскольку при описании ужасного обычно используют определенные слова, они и пробуждают в нас страх. Поэтому слово может взволновать нас, даже если мы не думаем о том, что оно означает, просто потому, что само слово уже кажется нам страшным.

То же часто происходит с трогательными речами. Если хочешь вызвать у слушателя длительное решение, нужно изложить саму суть; но если хочешь побудить его к немедленному действию, нужно использовать красивые слова.

Тот римский оратор весьма искусно, с помощью очень выразительной речи и одновременно показывая народу тело убитого Цезаря, побудил их к мести против его врагов.

Проповедник тоже трогает слушателей не вещами, а словами. Например, когда он грозит громом божественных кар, он лишь рисует образы, вызывающие ужас.

Это не так уж и порицаемо, если делается в меру, ведь если слушатели уже знакомы с такими образами, достаточно лишь произнести их – и слушатель будет достаточно взволнован.

Поэта следует судить так:

Разве не трогает Клопшток? Чтобы оценить его, нужно отбросить метр и образы, прочитать текст просто как историческое повествование и посмотреть, трогает ли он тогда. Если понятия остаются теми же, и он все еще трогает, то его можно назвать поэтом.

Но если при декламации мне приходится использовать тон и слова тронутого человека, я скажу: Клопшток – не поэт в истинном смысле, он лишь принимает позу тронутого. Я вижу не сам предмет, а тронутого человека и, по симпатии, трогаюсь сам.

Иначе хотя бы образы должны трогать, если убрать слова, но этого не происходит. Иногда он использует необычные конструкции, звучащие наполовину по-польски, но ему это прощают.

Остроумие противопоставлено способности суждения.

Для изобретения требуется остроумие, для применения – способность суждения.

Сводить вещи воедино и устанавливать связи требует различающей способности.

Остроумие – это способность сравнивать.

Способность суждения – это способность связывать и разделять вещи.