Иман Кальби – Турецкая (не)сказка для русской Золушки (страница 30)
И не такой бесконечно одинокой, как обычно…
Глава 34
Луна над Средиземным морем не такая, как в России. Она тут более яркая, царственная, режущая водную гладь не расплавленным серебром, а холодным бриллиантовым светом. Этот свет принадлежал ему. Так же, как и тихий, частный пляж его отеля в Кемере, утопающий в темноте и шепоте волн. И, в эту ночь, как будто принадлежала ему и я.
Вода была парным молоком, плотным и обволакивающим. Мы зашли глубоко, и мелкие волны с ленивой нежностью бились о мою грудь, о его торс. Кемаль стоял неподвижно, как скала, о которую разбивалось море. Лунная дорожка словно бы исходила именно от него, будто он был ее источником…
— Мария, — произнес он. И в этом звучало не имя, а приказ признать происходящее. Его руки нашли мои бедра под водой, пальцы впились в кожу с силой, не оставляющей сомнений. Но когда большие пальцы провели по самым чувствительным дугам таза, вызывая острые вспышки предвкушения между ног, движение стало бесконечно нежным, почти вопрошающим. Он притянул меня, и наш поцелуй вкусил всего сразу — соленой воды, ночной прохлады и пьянящего жара, шедшего изнутри него. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление.
Его пальцы ловко, одним движением, развязали узел моего бикини. Тонкие ленты поплыли прочь, и я почувствовала, как лунный свет и его взгляд одновременно коснулись обнаженной кожи. Он опустил голову, и его губы, обжигающе горячие на фоне прохладной воды, сомкнулись на моем соске. Я ахнула, и звук потерялся в равнодушном рокоте прибоя. Это не было лаской. Это было принятием дани. Он пил меня, как пьют крепкий, желанный напиток — с наслаждением и нетерпением.
— Я строил этот отель, думая о тебе, Пепелина… Ты бы видела сейчас себя в свете серебристой Луны… Твои волосы так играют в этом свете… ты словно бы ее дочь… Сошедшая на Землю ее правительница…
— Кемаль… — я провела руками по красивым, идеальным анатомически плечам. Он был весь словно бы вытесанный из алебастра. Красивый, желанный, молодой и… мною одержимый… Это опьяняло…
Он повел меня к берегу, не разрывая контакта, и его шаги были тверды, а мои — спотыкающимися от нарастающей слабости в коленях. Вода отпускала нас неохотно, стекая по коже струйками, которые он тут же сгонял ладонями. На песке, мелком и еще хранившем дневное тепло, он опустился передо мной на колени. Его руки, сильные и смуглые, легли на мои бедра, фиксируя меня на месте…
Это было нечто… Луна все ее лила на нас свой свет, я робко дрожала от бриза, а этот мужчина стоял передо мной на коленях, но… ни в коей мере не склонялся… Это было про власть… Это было про одержимость…
— Смотри на меня, — приказал он, голос низкий и влажный. И я послушалась. В его темных глазах, отражавших лунные блики, бушевала настоящая буря: первобытное желание, граничащее с яростью, и в то же время — щемящая, почти болезненная нежность. Он склонил голову, и его дыхание опалило самую сокровенную часть меня, влажную уже не только от моря. Первый удар языка был точен, как удар кинжала, — острый, ослепительный, заставивший меня выгнуться с тихим стоном… Но затем началась медленная, изощренная пытка наслаждением. Он изучал, вкушал, покорял каждый миллиметр, то замедляясь до едва уловимых вибраций, то накрывая широкими, влажными волнами. Его руки держали меня в железных тисках, не давая упасть, не давая убежать от этого нарастающего, невыносимого давления в самой глубине. Я запутала пальцы в его черных, мокрых волосах, не в силах произнести ни слова.
— Кемаль… Пожалуйста… — прошептала и наши взгляды пересеклись…
Без слов я понимала, о чем он думает…
Когда-то он молил меня об этих словах, чтобы хотя бы представить, пофантазировать, а сейчас…
Сейчас я сама его умоляла…
Потом, резким движением, лишенным всякой нерешительности, он перевернул меня и уложил на спину. Песок был мягким, податливым ложем. Его тело нависло, заслонив созвездия, и стало моим единственным небосводом. Но я остановила его, уперев ладонь в грудь. Моя очередь.
Я заставила его лечь, и мой путь повторил его маршрут, но в обратном порядке. Твердый плоский живот, линия мышц, ведущая вниз, внутренняя поверхность бедра, где пульсировала кровь.
— Я делаю это в первый раз… Не суди строго… — собрала волосы в пучок. Он нежно провел по щеке.
— Моя королева…
Я была окрылена и предвкушала… Мне хотелось…
Когда мои губы, а затем и язык коснулись его, он издал резкий, сдавленный звук, и его руки с силой впились в песок. Я ласкала его без покорности, с такой же уверенностью, с какой он ласкал меня. Чувствовала, как дрожит его мощное тело, как с каждым движением моего языка трещит его железная власть. Его пальцы то впивались в мое плечо, то нежно гладили волосы — вечная борьба между приказом и мольбой…
Его терпение лопнуло. С тихим рычанием, в котором прозвучало мое имя и что-то по-турецки, хриплое и бесконечно интимное, он снова был надо мной. Его вторжение было полным, окончательным, заполнившим все до краев. Песок уступал под нашим весом. Он двигался с такой силой, словно хотел прошить нас обоих насквозь, и с такой пронзительной нежностью, будто боялся причинить боль. Его губы ловили мои стоны, его слова, горячие и отрывистые, лились в мое ухо тайным заговором против всего мира. В его глазах, так близко, я видела не триумф, а обнаженную, уязвимую страсть, которая пугала его самого…
Когда волна одного кайфа на двоих накатила, смыв все границы, он прижал мое лицо к своей шее, и его собственное тело содрогнулось в немом крике. Мы лежали, сплетенные, прилипшие друг к другу песком и соленой влагой. Средиземноморский бриз, пахнущий жасмином и сосной, остужал кожу. А он, Кемаль, чьи руки только что повелевали всем моим миром, теперь просто лежал, тяжело дыша, проводя пальцами по моей щеке с такой трепетной осторожностью, будто я была фарфоровой статуэткой, которую он боялся разбить.
Когда начали замерзать, он поднял меня и отнес в шале. Поставил в ванную и сам бережно отмыл от песка. Долго и нежно водил губкой по телу, говоря теперь только на турецком. Так мягко и гортанно, что я могла бы слушать вечно. И вечно наслаждаться этой властной заботой.
И даже когда он подхватил на руки и снова вошел, вжав мою спину в холодный мрамор стены, я покорно принимала и наслаждалась уже не бушующей страстью, но приятной наполненностью. А еще не могла отвести глаз от его наслаждения…
Мы уснули, переплетясь.
На огромной мягкой постели, не забыв предусмотрительно задернуть шторы, чтобы ничто не заставило нас расплести объятия утром раньше времени.
Но я все равно проснулась рано. Осторожно выползла из его объятий.
Вышла на кухню налить себе воды и… увидела сообщение на телефоне…
Глава 35
Я просыпаюсь от того, что моя рука сжимает пустоту.
В этом движении — вся моя жизнь. Вечно хватаюсь за то, чего уже нет. Или никогда не было.
В груди холодеет раньше, чем мозг успевает обработать сигнал. Ее нет. Подушка рядом — остывшая, смятая, но без ее запаха. Будто она мне приснилась. Будто все, что было этой ночью — луна над Кемером, ее губы на моей коже, ее шепот, ее «Кемаль, пожалуйста», — было лишь жестокой галлюцинацией моего больного, изголодавшегося по ней сознания.
— Мария?
Тишина. Такая густая, что закладывает уши. Только где-то в вентиляции шумит кондиционер — равнодушно, механически.
Я вскакиваю, натягиваю джинсы прямо на голое тело. Прохожу по пустому шале, и каждый мой шаг отдается эхо предательства. Кухня. Гостиная. Терраса. Пусто. Пусто. Пусто…
И только на столе, на том самом мраморном острове, где прошлой ночью я любил ее так, что, кажется, слышал, как стонут звезды, лежит листок. Вырван из моего же блокнота, который я держу для рабочих заметок. Один взгляд — и все внутри обрывается.
Я не хочу к нему подходить. Не хочу читать. Потому что знаю: там будет слово «прости». Женщины всегда пишут «прости», когда им не жаль. Когда им просто удобно уйти, оставив тебя догорать в пепле собственных иллюзий…
Но я подхожу. Потому что я мазохист. Потому что с детства привык добирать боль, которую мне недодали близкие.
Записка короткая. Почерк торопливый, нервный.
«Прости. Я не могу. Это была ошибка. Все, что между нами — это неправильно. Я не твоя. Я никогда не буду твоей. Не ищи меня… М.»
Я перечитываю раз. Два. Пять. Десять.
Слова плывут перед глазами. Строчки расползаются, как рана, которую только что нанесли, но еще не успели заштопать.
«Я никогда не буду твоей»…
В груди что-то с хрустом ломается. Не кость. Что-то гораздо глубже. Что-то, что и так всю жизнь держалось на честном слове и на соплях. Моя дурацкая, наивная вера в то, что меня можно любить…
Восемь лет. Восемь лет я сох по ней. Мечтал. Ненавидел. Снова мечтал. Я стал другим человеком — сбросил шкуру неуверенного толстяка, выгрыз себе место под солнцем, в Лондоне грыз гранит науки, в спортзале грыз собственные мышцы, чтобы однажды, когда она посмотрит на меня, увидеть в ее глазах не презрение, а… хотя бы интерес. Хотя бы тень того, что чувствовал я все это время.
Я строил империю. Я женился на нелюбимой. Я пошел против семьи, против матери, против всего этого проклятого рода, чтобы ни один урод больше не причинил ей боли…. Чтобы она была в безопасности.
А она просто сбежала. Как воровка. Как будто я не человек, а ночной кошмар, от которого нужно очнуться.