Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 35)

Думаю, это Шахбан умело его отвадил. Я не знала подробностей — и не хотела знать. Но каким-то шестым чувством ощущала: старший брат сделал все, чтобы младший больше никогда не посмел приблизиться.

Но и сам Шахбан — не появлялся.

Ни звонка. Ни письма. Ни весточки через кого-то. Ничего…

Полгода тишины.

Я говорила себе, что так и должно быть. Что он сделал правильный выбор. Что я ему не нужна — не как женщина, которая останется навсегда харамом, запретом, проекцией другой, не как спутница жизни, не как мать для его дочери. Я была... пассажиром. Важным. Но временным. Случайная попутчица…

Удивительно, но эта мысль не разбивала мне сердце.

Шахбан показал мне другое.

Да, его любовь сожгла меня, но не до праха. Она сожгла, чтобы я восстала. Как птица Феникс. Чтобы наконец начать жить.

Горы больше не были оковами.

Когда я думаю о них сейчас — об острых седых вершинах, уходящих в небо, о пропастях, от которых захватывало дух, о тишине, которая была громче любого крика, — я вспоминаю не клетку. Я вспоминаю красоту. Ту, которую не могла разглядеть сквозь слезы и страх, находясь там.

Были там те, к кому я привязалась, кто открыл мне свое доброе прекрасное сердце. Разият. Девочка с глазами газели, которая назвала меня принцессой из сказки и просила научить ее играть…

Коллеги в школе, которые были очень добры все те пару месяцев, когда я там работала…

А еще Зулайхат. Ее правда была жесткой, но, возможно, именно она спасла меня от еще большей боли. Я не злюсь. Я благодарна. И Лилиане тоже — за то, что предупредила, пусть и в своей манере.

Они не враги. Они женщины гор, закованные в традиции, которые иногда душат сильнее, чем любой мужчина.

Но я не хочу больше анализировать их судьбы. Хочу жить свою.

Сегодня суббота. Снег валит стеной, за окном белым-бело, и Сокольники похожи на сказочный лес. Я пью чай с бергамотом в свой краткий перерыв, смотрю на падающие хлопья и чувствую небывалое спокойствие.

В кабинет стучат.

— Войдите, — говорю, чтоб услышали и на ходу поправляю свитер и собираю волосы в небрежный пучок. За дверью та самая Завкафедрой по фортепиано из училища. Елена Викторовна. Милая, немного суетливая женщина с вечно встрепанными седыми кудрями.

— Элиза, здравствуйте, голубушка! Извините, что без предупреждения. Но тут такое дело...

— Проходите, Елена Викторовна, — я жестом приглашаю ее.

— Понимаете, тут ко мне пришли... вернее, обратились... одна семья. Девочка-подросток. Очень хочет заниматься. Но не со мной, а именно с вами. Видели ваше выступление на отчетном концерте. Говорят, вдохновились...

— Я обычно с малышами работаю, Елена Викторовна, Вы же знаете… Подростки — не совсем мой профиль... Пока еще не чувствую в себе столько опыта…

— Я знаю, знаю! — Елена Викторовна поднимает ладони. — Но девочка... она очень настойчивая. И родители... - она кашляет в кулак, — родитель, вернее… Тоже настроен решительно. Может, вы хотя бы попробуете? Один урок? Если не сложится — никто не в обиде.

— Хорошо, — слышу свой голос. — Давайте попробуем.

Елена Викторовна радостно кивает, хватает телефон, быстро печатает сообщение.

— Они внизу ждут, у охранника. Сейчас поднимутся, я распоряжусь, чтоб пустили! Уверена, девочка Вам понравится. Хорошая такая, искренняя, неиспорченная. Совсем не такая, как большинство девиц в ее возрасте нынче…

Дверь хлопает.

Я стою посреди аудитории у инструмента и почему-то чувствую, как сердце начинает биться чаще…

Почему мне неспокойно? Почему воздух стал тяжелым?

Стук в дверь — короткий, вежливый.

Я открываю.

Обмираю…

На пороге стоит Разият.

Она изменилась. Повзрослела за полгода — еще больше вытянулась, черты лица стали острее, из девочки превращается в девушку... Волосы распущены, в руках — туба с нотами. Она улыбается — робко, неуверенно, с затаенной надеждой в глазах.

— Здравствуй, Элиза, — говорит тихо. — Можно?

У меня перехватывает дыхание. Я открываю рот, чтобы ответить, но взгляд упирается в фигуру за ее спиной. Там, в полумраке коридора, залитого тусклым светом лампы, стоит Он…

Шахбан.

В черном пальто, на плечах — снег. Смотрит тяжело, неотрывно, как тогда, в горах. Как в ту ночь, когда целовал мои волосы через шелк платка. Как в тот вечер, когда надевал на меня жемчуг…

Я не дышу.

— Папа все тебе объяснит. Если ты… — шепчет Разият, и в ее голосе слышится улыбка. — ... если ты захочешь слушать…

Глава 37

Урок тянулся вечность.

Разият играла гаммы, а я слышала все это время не только звуки фортепиано, но и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Каждая ее ошибка, каждый фальшивый звук отдавались во мне судорогой, потому что я не могла сосредоточиться. Совсем.

Он сидел на диване у стены.

Снял пальто, остался в темном свитере с высоким воротом — таким же, как тогда, в горах. Такой его образ у меня в голове и запечатлелся… Руки скрестил на груди, голову чуть склонил набок. Смотрел…

Сорок пять минут.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке, на том месте, где из небрежного пучка выбивались непослушные пряди. Шею жгло — там, где он когда-то целовал, там, где память хранила тепло его губ даже спустя полгода, как фантомную жгучую боль.

— Пальцы, Рази, — сказала я, и голос прозвучал чуждо, нарочито спокойно. — Не проваливай запястье. Видишь, оно уходит вниз? От этого звук становится плоским. Держи кисти, как парашютики. Помнишь, я тебя учила?

— Так лучше? — Разият подняла на меня глаза — такие же живые, как тогда, в горах. Но повзрослевшие. В них больше не было той беззаботной детскости, появилась какая-то осторожная надежда и нежнаяигривость, так украшающая девушек гор.

— Представь, что под ладонью — маленький мячик. Ты его держишь, но не сжимаешь. Свободно, естественно. Играй не подушечками, а кончиками пальцев, словно ты что-то ищешь в темноте.

Она кивнула, попробовала снова. Лучше. Но все равно не идеально.

— Проблема с постановкой была у тебя и раньше, — сказала я мягче. — Я говорила тебе в самом начале. Над этим нужно работать каждый день. По двадцать минут только на гаммы, без этюдов, без пьес. Иначе привычка неправильного положения руки войдет в мышечную память, и потом будет в десять раз сложнее переучивать. И звука в сложных серьезных произведениях нужного уже не добьешься. Надо сначала этот навык довести до совершенства. Это как в плавании- сначала научиться дышать, а потом уже работать над техникой.

— Я буду стараться, — серьезно ответила Разият.

А он все смотрел…

Я чувствовала его дыхание — нет, не физически, слишком далеко, — но мне казалось, что если я обернусь, то увижу, как поднимается и опускается его грудь. Как напряжены плечи. Как его пальцы, которые изучили каждый изгиб моего тела, беззвучно постукивают по спинке в такт мелодии.

Сорок пять минут ада…

Сорок пяь минут минут огня…

Сорок пять минут рая…

Сорок пять минут из моего сна…

— На сегодня достаточно, — сказала я, когда Разият закончила последнюю гамму — си-минор, самую неудачную. — Дома разберешь аппликатуру в этюде Черни. И постановку, Рази. Постановку помни.

— Хорошо, Элиза, — она закрыла крышку инструмента, аккуратно поправила ноты. — Спасибо за урок.

Она вышла в коридор, на ходу накидывая пальто. Я слышала, как застегнулась молния, как щелкнули пуговицы. Вышла сразу, на ходу кратко кивнув отцу. Они заранее так договорились? Сердце дико забилось…

Шахбан поднялся с дивана. Сделал шаг ко мне, не близко, на безопасное расстояние. Но я все равно вжалась спиной в стену, потому что каждая клеточка тела помнила, что бывает, когда он приближается.

— Элиза, — сказал он тихо. Голос — тот самый, низкий, с хрипотцой, от которого по позвоночнику бежали мурашки. — Можно с тобой поговорить?

— Разият ждет, — ответила я, не глядя на него.