Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 34)
Когда всех участников кипиша с Элизой увозят, люди потихоньку рассасываются, из дома выходит и Лилиана.
— А меня почему не увезли? — спрашивает она с печальной усмешкой.
— Ты не участвовала в сожжении невинного человека…
Она кивает, отводит глаза.
— Зачем ты тогда впустила Мусу, Лилиана? Я же знаю, что ты не плохой человек. Уколовшийся, обиженный, но не плохой. И Рази это знает. Потому и прибежала к тебе. Все равно ты для нее родная кровь…
Она выдыхает и садится на лавку возле обветшалого дома.
Смотрю на нее. Совсем еще молодая ведь на вид. И так схожи черты с Сабиной. Более суровые, обостренные, но все равно одна порода. Она могла бы головы сворачивать и сердца пленять… А сама… словно бы от всего мира закрыта. Это я ее такой сделал? Тоже посадил в свой склеп, не дав ей права на счастье? И тут я виноват, факт…
— Я видела, что ты засматриваешься на нее. И знала точно, что ничего у вас не получится, Шахбан. А Муса ее любил. Все говорили. Не знала я, что он окажется таким садистом и психом. Думала, поговорят и примирятся. Он тогда еще вторую взять не успел. Патимат была уже в этом доме… Я решила, что у них может быть шанс…
Я сел рядом. Молчал. Верил ей сейчас. Уже настолько все сгорело, одни остовы. Пепел не врет. Из него ничего не сделаешь. Лишь прах, который максимум- может удобрить почву золой, чтобы выросло что-то новое. Но это уже будет совсем другая история…
— Хорошо, что ты Элизу отпустил. Она бы умерла в горах. Не смогла бы тут… Ты и сам это знал. Потому и приметил ее. Вот в чем они с Сабиной похожи были. И Разият тебе нужно отсюда увозить. Послушай меня. Плохого родной племяннице не посоветую. Она девочка, яркая, молодая, мечтающая. Ей нужно пространство для полета. А тут только орлы… Они таких голиц съедают…
— Так говоришь, словно у нас тут плохо…
— А это не про плохо и про хорошо. Каждому свое место. Видишь эти острые пики? Слышишь эту буйную реку? Вот так же точно на нее сидели и смотрели наши предки и сто лет назад, и двести. И спустя триста тоже будут сидеть и смотреть. И ничего этот вид не изменит. Так и кавказские горские нравы. Они сковывают и не дают делать лишних движений. Не говорю, что это плохо. Для многих это самое лучшее и правильное. Их свобода наоборот расхолаживает и превращает в идиотов. Как, например, пацанов наших, которые без дела по московским торговым центрам шатаются. А дай им в руки стрелу и тетиву, посади на коня, так достойнее и храбрее не будет человека. И спасут, и отогреют, и за тебя горой встанут… Каждомй свое, Шахбан. И ты для себя тоже определись, что для тебя важнее…
Я слушал женщину, с которой за все годы нашей жизни ни разу даже не разговаривал толком. Смешно… А ведь она совсем не глупа…
— Лили, как так получилось, что ты в горах оказалась? Вы ведь родились с Сабиной в одной семье… Я знаю, что покойный муж тебя перевез, но… почему не вернулась?
— А я тут прижилась… — она улыбнулась вдаль, — мне тут все понятно и близко. Я город никогда не любила… Потому и говорю тебе, что каждому свое. А Разият увози. Либо отдай ее нашим с Сабиной родителям, либо сам переезжай. Будешь свой бизнес контролировать на расстоянии. Иначе ничем хорошим не закончится эта жизнь в клетке для нее… Уже коршуны вокруг нее вьются. Вижу же я женским взглядом…
Я прикрыл глаза.
Правду говорит. Сам об этом думал. Теперь, без Эли, совсем худо будет Разиятке…
Лилиана встала.
— Я, если ты отпускаешь, пойду, Шахбан. Идда почти закончилась. Я уехать хочу. Родителей навещу, а там как-то попробую свою жизнь построить.
— В деньгах я тебя не обижу.
— Не сомневаюсь… Ты главное о дочери сейчас подумай. Все хорошенько взвесь.
Она встала и побрела к извилистой дорожке, по рукаву горы уходящему к селению. Вечерело. Очаги начинали дымить, коровы мычали, дети безмятежно кричали в своих дворах. Идеальная картина. Самая прекрасная для сердца… Для меня. Но не для всех…
Когда нас разделяло уже метров десять, она вдруг обернулась. Я вздрогнул. Потому что сейчас, под последними лучами заходящего солнца, в тени раскидистого тутовника она вдруг показалась так сильно похожей на Сабину, что в сердце ударило…
Лилиана улыбнулась.
— И сам будь счастливым, Шахбан! Хватит уже цепляться за прошлое! Настоящее дало тебе то, что нельзя потерять. Всю жизнь жалеть будешь!
Она говорила, а мне казалось, что это вовсе и не Лилиана говорит, что это дух Сабины. Моей Сабины, еще здоровой, веселой, нежной и заботливой сейчас вот так стоит игриво и улыбается мне.
«Будь счастливым, Шахбан… Будь счастливым»…
Впервые со смерти своей жены я знал, как выполнить ее последний завет…
Глава 36
Сокольники для меня — это тишина старых аллей, где вековые сосны бережно хранят в мой первый декабрь здесь снег на своих лапах. Я обожаю этот старинный, пропитанный историей парк, по которому каждый день иду на учебу- работу в музучилище из квартиры, которую мне подарил Шахбан. Хотя мне не нравится «подарил». Я обязательно все ему верну, когда встану на ноги. Сама. Никогда больше не буду зависеть от мужчины…
Я люблю этот район потому, что в нем совсем нет московской суеты. Здесь Москва словно замедляется, опускает плечи, позволяя и жителям просто дышать этим морозным, хвойным воздухом…
Сегодня первый снегопад. Я стою у окна с видом на пруд в аудитории в ожидании очередного ученика. Есть небольшой зазор, Кристинка, восьмилетняя девочка, с которой я уже третий месяц занимаюсь, приболела. Мама написала в последний момент.
Снег падает на стройно припаркованные ряды машин, еще утром зияющий серостью асфальт, голые деревья… И я думаю о том, что этот снегопад совсем не похож на горный. Здесь он мягче, ленивее, кружится в воздухе, как будто не спешит ложиться на землю. А в горах он обрушивался внезапно — огромными хлопьями, слепил глаза, заставлял ускорить шаг, искать укрытие. Я ловлю себя на том, что сравниваю. Все время сравниваю. И каждый раз — одергиваю себя...
Полгода.
Целая вечность и одно мгновение. Временами мне кажется, что той Элизы, которая терпела издевательства тирана Мусы, горела в сарае, которую спасал Шахбан, которая тонула в его глазах, никогда не существовало. Словно я прочитала чужую историю — слишком дикую, слишком неправдоподобную, чтобы быть реальной. А потом я смотрю на свои руки — чуть заметные розоватые следы от ожогов на кистях говорят о том, что нет… Мне не приснилось… Все это было на самом деле…
И боль, и страдания, и пламя и… любовь…
Да, для меня это была любовь…
Любовь, которая меня сожгла… В первый месяц после возвращения в Москву я не могла спать без кошмаров. Вскакивала по ночам, чувствуя запах дыма, его руки на своей талии, его голос: «Что мне с тобой делать, Элиза?» Плакала в подушку, кусала губы, запрещала себе думать. Запрещала вспоминать. Уничтожала… Я скучала по нему. Я ревновала его к прошлому. Я отчаянно перебирала события всех дней рядом с ним и корила себя, что поступила неправильно, где-то повела себя иначе… Что… что возможно, он бы не отказался от меня сам… Удержал…
И пусть я сама призывала его отпустить, сейчас, в холодной постели, я понимала, что не могу не гореть в тоске. И мне хотелось малодушно, чтобы он пришел и взял обратно, не спрашивая… Чтобы он решил за меня. Чтобы его выбор был столь решительным и четким, что и у меня не осталось бы сомнений. Но он не приходил… Шахбан меня отпустил…
Я сожгла несколько страниц в блокноте, где записывала свои мысли. Даже пару раз обжигалась, когда снова и снова поджигала, стоя над ванной, купленной в киоске зажигалкой вырванные из тетрадки листы…
Но если мысли можно было излить на бумагу и сжечь, то окружающий мир…
Квартира... его квартира. Он отдал мне ключи перед моим отъездом. Сказал, что даже слышать не хочет, чтобы я жила в общежитии. На тот момент я так боялась возвращения и реальности, так растеряна была, что молча кивнула. Каждое слово Шахбану вставало в горле рыбной костью. ЯЛегче было не спорить, чем истязать себя его нестерпимой заботой именно потому, что она была не ради того, чтобы сохранить, а чтобы отпустить…
Это касалось и денег на карте — сумма, которая заставила меня ахнуть и тут же решить, что я не прикоснусь к ним. Я сняла небольшую часть, только чтобы протянуть первое время, пока искала работу. Теперь я откладываю. Мечтаю вернуть каждую копейку, когда встану на ноги. И съехать…
Уроки с малышами стали моим спасением. Когда я смотрю на их маленькие пальцы, неуверенно касающиеся клавиш, когда вижу, как загораются глаза, когда у них получается первая гамма или простенький этюд, я забываю обо всем. Даже о нем.
Заведующая кафедрой, зная мое положение, пошла на встречу и разрешила ученикам приходить прямо в училище после основных занятий. У нас многие педагоги занимались факультативно с учениками, но я еще не была полноценным педагогом, доучивалась. Вся доброта вокруг была дана мне с большим авансом. Мысленно я благодарила Бога, понимая, что это компенсация за ту боль, что я пережила…
Родители звонят, спрашивают, записываются, рекомендуют знакомым. Сарафанное радио работает отлично. Я уже не просто выживаю — я начинаю жить. Потихоньку, робко, с оглядкой назад, но все же…
Муса больше не появлялся в моей жизни, хотя признаться, такие страхи в первое время были….