Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 37)
В идеале нужно было разом все перерубить, потому что я не вывожу…
Но тело не слушалось.
Оно помнило...
Училище закрылось на праздники. Разият должна была заниматься и он предложил провести урок у них дома — инструмент там лучше, да и Рази очень хочет показать ей свою московскую комнату. Я согласилась. Потому что это было разумно. Потому что я профессионал. Потому что...
Потому что я хотела его увидеть… Что уж тут врать самой себе…
Машина остановилась у клубного светлого дома в центре, минуя пост охраны. Статусный дом в статусном окружении. Другого и ожидать не было смысла. Водитель открыл дверь, помог выйти. Красивый подъезд, лифт под стать… Я стояла перед дверью, чувствуя, как дрожат пальцы…
Позвонила.
Открыл он. Сразу…
Без пиджака, в простой белой рубашке с расстегнутым воротом. Волосы чуть влажные — только из душа. И его черные, бездонные, ждущие глаза…
— Проходи, — сказал тихо, отступая в сторону.
Я переступила порог и замерла.
Квартира была... невероятной. Светлой, просторной, с панорамными окнами, из которых открывался вид на Москву-реку и Музейон. Высокие потолки, светлое дерево, контрастом рояль в углу гостиной — черный, лакированный, величественный... Совсем не похоже на его горский дом — темный, тяжелый, пропахший дымом и кожей. Здесь было иначе…
— Красиво, — выдохнула я, не узнавая свой голос.
— Я рад, что тебе нравится.
Шахбан стоял позади. Я почувствовала его присутствие.
Оглянулась…
— А где Разият?
Он сделал паузу. Слишком долгую.
Мой пульс начал биться так, что перед глазами пошли мошки.
— Разият нет, — сказал он. — Я... попросил ее погулять с подругой. Сегодня она не будет заниматься…
Мое сердце пропустило удар… А потом забилось с такой силой, что, казалось, ребра треснут.
— Зачем ты меня позвал? — и снова я отступаю, когда отступать некуда…
— Я хочу поговорить, Эли, — он провел рукой по волосам. — Только поговорить. Без уроков. Без предлогов… Наедине. Нам это нужно обоим…
Он указал на диван.
— Присядешь? Может, чаю? Или... что-то покрепче?
— Нет, спасибо. Ничего не буду… Давай только быстро тогда…
Он кивнул, словно ожидал отказа. Опустился в кресло напротив — не диван, не рядом. Оставил расстояние.
— Я теперь большую часть времени здесь, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на огни за окном. — Контролирую процессы из Москвы. Решил сосредоточиться на реализации готовой продукции, расширяю сеть магазинов по России. Горы... - он замолчал, подбирая слова, — горы остались, но я больше не хочу быть в них затворником.
— Это правильно, — сказала я тихо, — и для дочери это и правда верный выбор…
— Рази скучает по тебе, — он перевел взгляд на меня, по сути перебив. — Мы оба скучаем…
Я резко встала.
Он смотрел опасно. Опасно для слабой женщины, которая только зализала свои раны…
Воздуха не хватало. Слишком много его — запаха, присутствия, слов, которые обжигали...
Он встал следом. Быстрее, чем я ожидала.
— Что у тебя с тем мальчиком, Эли? — спросил вдруг, и голос его стал ниже, тверже. — Нравится тебе тот Алексей? Ты ему сильно очень нравишься…
— Прекрати.
— Я видел, как он на тебя смотрит, — Шахбан шагнул ко мне. — И как ты позволяешь ему смотреть…
— Это не твое дело, — мой голос дрогнул. — Ты сам меня отпустил. Сам сказал, что мне нужно уехать. Сам...
— Я был дураком.
Он сократил расстояние за одно мгновение.
Его руки сомкнулись на моей талии, прижимая к себе, и я ударилась грудью о его грудь, чувствуя жар даже сквозь свитер. Он прижимал меня так, словно боялся, что я исчезну. Словно я была миражом, который развеется от малейшего дуновения.
— Я выбрал, Эли, — его губы у моего уха, и голос вибрирует, передаваясь мне в позвоночник, в затылок, в каждую клеточку. — Я сгорел, Эли… И воскрес из пепла…
Я не дышала.
— Я думал, что моя любовь — это тюрьма, — продолжил он, и в голосе его было столько боли, что у меня защипало в глазах. — Думал, что если привяжу тебя к себе — ты засохнешь, как тот эдельвейс, который не прижился в саду. Думал, что лучшее, что я могу сделать — это отпустить. Дать тебе улететь. Потому что настоящая любовь — это не клетка… Потому что одну женщины я так уже погубил…
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.
— А потом я сгорел, Эли. — Его пальцы скользнули по моим щекам, собирая непрошеные слезы. — Не в огне. Самовоспламенился и прогорел, чтобы воскреснуть. Любовь — это не тюрьма и не свобода. Любовь — это выбор. Я могу выбрать быть с тобой и не запирать тебя в горах. Могу дать тебе дышать и при этом дышать тобой. Могу любить тебя так, чтобы ты не горела, а светилась…
— Шахбан...
— Прошлое — это пепел, — сказал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Я похоронил его. В той комнате, которую замуровали навсегда. В горах, которые больше не держат меня. В своих страхах, которые я оставил там, с ней. Я здесь, Эли. Весь. Только твой. Если ты еще хочешь...
Я не дала ему договорить.
Я бросилась ему на шею, впилась в его губы — жарко, жадно, со всей болью полугодовой разлуки, со всей тоской, которую запрещала себе чувствовать. Он ответил — глубоко, требовательно, как тогда, в охотничьем домике, только сильнее. Отчаяннее. Пальцы его запутались в моих волосах, другой рукой он прижимал меня за талию, не оставляя ни миллиметра между нами…
Он подхватил меня под бедра, и я обвила его ногами, чувствуя, как напряжены его мышцы, как горит его тело через тонкую ткань одежды.
— Эта квартира, — прошептал он, не отрываясь от моих губ, неся меня через комнату, — я купил ее для тебя… Для жизни с тобой, Элиза… Когда выбирал, думал о том, куда я приведу свою хозяйку…
Я выдохнула в его рот. Верила… Как же я ему верила… И впервые не боялась обжечься…
— Рояль, — он опустил меня на крышку инструмента из прохладного лакированного дерева, и я вздрогнула от контраста с его жаром. — чтобы ты играла. Здесь. Всегда… Вся эта квартира — для тебя, Эли. Весь мой мир — для тебя…
Навис надо мной, сбрасывая с моих плеч пальто, стягивая свитер через голову. Я помогала ему — торопливо, неумело, срывая пуговицы на его рубашке, потому что слишком долго ждала. Слишком долго запрещала себе прикасаться…
— Я люблю тебя… Не так, как любил ее. По-другому. Взросло. Осознанно. Я выбираю тебя, Элиза. Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда дышу. — впервые мне не было больно слышать про другую женщину. Я верила ему. Она не была между нами, она нас благословляла…
Я плакала. И целовала его. И шептала в ответ то, что всегда было правдой, даже когда я отрицала…
— Я тоже. Я тоже люблю тебя. Сгорела. Воскресла. И снова горю. Только теперь это не больно…
Он вошел в меня медленно, глядя в глаза, и я выгнулась на холодном лакированном дереве, чувствуя, как его жар проникает внутрь, заполняет пустоту, которую я не замечала последние полгода. Клавиши за моей спиной издали хаотичный, безумный звук — диссонанс, который превратился в самую прекрасную музыку, какую я когда-либо слышала.
Ритм. Пламя. Его стоны, смешанные с моими. Его пальцы, сжимающие мои бедра, мои пальцы, вцепившиеся в его плечи, в его волосы, в край рояля, за который можно было держаться, чтобы не упасть в эту бесконечную огненную бездну…
— Я буду гореть с тобой, — прошептал он, набирая темп, и я кричала уже не таясь, не сдерживаясь, потому что в этой квартире, в этом городе, в этой новой жизни не было тех, кто осудил бы. — И никто, слышишь, никто не потушит наш огонь…
Я кончила с его именем на губах. Он — следом, уткнувшись лицом в мои волосы, дрожа всем телом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так, словно я была единственным, что у него осталось.
Снег падал за панорамным окном. Огни вечереющей Москвы мерцали вдалеке. А мы лежали на рояле, сплетенные в одно целое…
— Я останусь, — прошептала я.
— Я знаю, — ответил он, целуя мои веки. — Ты всегда была моей. Просто нам обоим нужно было это понять…