Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 38)
Глава 39
Мне снится Сабина.
Она стоит на вершине горы, там, где мы любили встречать рассветы. Только горы эти не здешние, не кавказские — мягче, светлее, словно сотканные из утреннего тумана. Ветер играет с ее волосами, и она смеется — тем смехом, каким смеялась в редкие минуты просветления, когда болезнь отступала и она снова становилась той, кого я полюбил.
— Ты пришел, — говорит она, голос ее звучит далеко и близко одновременно.
Я хочу ответить, но не могу. Стою, смотрю, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое тепло — без боли, без вины, только тихая, светлая грусть.
— Я так долго ждала, когда ты сможешь меня отпустить, — она протягивает руки, и я вижу — они не дрожат. Она спокойна. — Теперь ты свободен, Шахбан.
— Саби... - мой голос срывается.
Она подходит ближе. Совсем близко. Я чувствую запах ее духов, с жасмином, которые она любила. Но он не режет сердце, как раньше. Он просто есть. Как память. Просто еще одно воспоминание…
— Я счастлива, — говорит она, заглядывая мне в глаза. — Понимаешь? Я правда счастлива. Там, где я теперь, нет боли, нет страха, нет этой тьмы, которая застилала мне глаза. Я вижу тебя. Вижу ее. И я рада, что ты нашел свой свет… Даже пускай, что через огонь… Как Прометей…
— Сабина...
— Не бойся быть счастливым, — она улыбается, — Ты заслужил это. Она заслужила. Иди к ней. Люби ее. Живи…
Она тянет ко мне руки, и я протягиваю свои, но в последний момент она отступает, растворяется в утреннем тумане, и я слышу только шепот, легкий, как дуновение ветра…
— Прощай, Шахбан. И спасибо за все.
Я просыпаюсь…
В комнате тихо — только дыхание Элизы и едва слышный шум снегопада за панорамным окном.
Она лежит рядом, свернувшись калачиком, ее голова на моем плече, а рука — на моей груди, там, где бьется сердце. Волосы разметались по подушке — пшеничные, мягкие, пахнущие чем-то цветочным и свежим, как всегда. Я почему-то с первой нашей встречи, когда еще она не была моей, точно знал, как пахнут ее волосы. Ресницы дрожат во сне — наверное, ей тоже что-то снится. Я надеюсь, что хорошее. Я сделаю все, чтобы ее сны были только хорошими…
Она моя.
Эта мысль приходит со всепоглощающейся уверенностью. Элиза — моя. Не потому, что я забрал ее у брата, не потому, что спас из огня, не потому, что наши тела нашли друг друга в темноте. А потому, что мы выбрали друг друга. Свободно. Осознанно. Взросло…
Я глажу ее по волосам, она не просыпается — только прижимается ближе, ища мое тепло. Я накрываю нас одним одеялом, чувствуя, как ее тело расслабленно и доверчиво льнет к моему.
Никогда…
Я никогда ее не отпущу.
Не отпущу это удивительное чувство единения с женщиной…
Она совсем другая, а все равно настолько моя…
Я помню, что говорил ей в горах: «Если ты отдашься мне, я тебя уже не отпущу». Тогда это звучало как угроза. Как обещание силы, которая сильнее ее воли. Сейчас я понимаю — это было обещание любви. Не той, что душит, а той, что дает крылья. Не той, что сжигает заживо, а той, что согревает в любую стужу.
За окном снег.
Пушистые, огромные хлопья падают на Москву, укрывая город белым покрывалом. А в нашей жизни всегда теперь будет гореть очаг. И постель наша тоже всегда будет гореть…
Элиза шевелится во сне, открывает глаза — сонные, чуть мутные. На губах сладкая улыбка... Смотрит на меня, и у мня сердце замирает от осознания, что в ее взгляде нет ни страха, ни сомнения… Только доверие. Только любовь…
— Ты чего не спишь? — шепчет хрипловато.
— Смотрел на тебя, — отвечаю, целуя ее в лоб. Не могу не улыбаться… Тако чувство удивительное… Ночью я умираю от дикой жадной похоти, когда смотрю на нее. Сейчас… Сейчас сердце разрывается от нежности… — Снилось что-то хорошее?
Она жмурится, как котенок на солнце:
— Не помню. Но теперь все хорошее — здесь.
Я прижимаю ее крепче, чувствуя, как ее дыхание сливается с моим, как сердца бьются в унисон, как время останавливается, чтобы сделать этот миг вечным…
Закрываю глаза и снова вижу Сабину — но теперь она не машет мне, а идет вдаль, по той мягкой, светлой горе, и не оборачивается.
Иди, Саби. Будь счастлива там, где ты теперь. А я буду счастлив здесь.
С Ней.
Эпилог
Дорога в горы была такой же извилистой, как я помнила, но теперь я не вжималась в сиденье с ужасом. Теперь я смотрела на вершины, уходящие в небо, и чувствовала не страх, а странное, щемящее волнение.
Бекханчик спал у меня на руках.
Трехмесячный комочек счастья, завернутый в пушистый голубой конверт. Он сопел своим крохотным носиком, похожим пока на пуговку, иногда чмокал губами во сне. Нежное, еще совсем младенческое личико, но уже с характером… Наш сын… Чувствовала, как сердце разрывается от любви…
— Он будет Бекханом… Всегда так хотел назвать сына… Имя, достойное самых высоких гор, — сказал Шахбан, когда впервые в родзале взял его на руки. Под капельницами и писком аппаратов мы обрели самое завершенное, самое прекрасное счастье пары. Счастье родительства. Была страсть, была дружба, было взаимопонимание и поддержка. Было прекрасное прошлое и воодушевляющее настоящее. А появилось еще и будущее. Шахбан плакал. Открыто, счастливо, не стесняясь. Да, тогда я узнала, что на свете есть слезы, которых мужчины не стесняются, даже горцы. Это слезы жизни. Наступит день, и я узнаю про другие слезы, слезы смерти, которые тоже есть в жизни каждого. Это неизбежно. Это цикл. Но сейчас… Сейчас мы были на пороге нашей весны…
Бекханчик.
Наш сын.
Наша кровь, наша любовь, наше будущее, навсегда сплетенное воедино…
Он улыбчивый. Просыпается и сразу тянет губы в улыбке, даже если просто видит над собой лицо. Добрый — это заметно. Не плачет без причины, не капризничает. Сущий ангел, говорит Шахбан. И я верю. Такой малыш не может вырасти плохим человеком. Он будет порядочным, правильным. Мы сделаем все, чтобы так и было...
Я перевожу взгляд на дорогу. Шахбан ведет машину сосредоточенно, иногда поглядывая на меня и сына в зеркало заднего вида. Серпантин в горах другого не признает… На его лице спокойствие и контроль. Но я знаю мужа слишком хорошо, чтобы не заметить: он тоже волнуется.
— Мы почти приехали, — говорит он негромко.
Я киваю, прижимая Бекханчика ближе на автомате.
Сердце заходится где-то в горле.
Горы. Знакомый аул. Я снова здесь. Но не как пленница. Как хозяйка. Как жена. Как мать… Как женщина, которая добровольно выбрала эту жизнь — со всеми ее сложностями, традициями, суровостью и невероятной, запредельной красотой. И пусть мы живем в Москве и за это время в первый раз в горах. Я знаю, что они навсегда будут вписаны в нашу жизнь. Я не буду лишать сына этой части его идентичности, да и Шахбан душой и сердцем отсюда. Я видела, как глубоко он втянул воздух, стоило нам только выйти из самолета. Мы будем приезжать сюда перезагрузиться от городской суеты. И я уверена, что может в реку второй раз и не войти, в горы можно и нужно возвращаться снова и снова, и как линии на горизонте всякий раз открывают для тебя новые формы и оттенки горных вершин, так и впечатления в твоем сердце будут каждый раз все богаче и ярче.
Разият осталась в Москве — у нее каникулы, но она решила побыть с друзьями. Она очень легко втянулась в столичную жизнь. Она выросла удивительной девочкой — умной, чуткой, с острым чувством справедливости. Шахбан воспитал чудо. Не сломал, не заковал в рамки, а дал крылья — и при этом научил не бояться высоты.
Она очень счастлива за нас и просто без ума от Бека. Думаю, мамой она будет замечательной. Я просто уверена в этом!
Глядя на Рази, я верю, что и с Бекханчиком у нас все получится.
Машина сворачивает на знакомый поворот.
Тот самый.
Где когда-то стоял массивный забор, за которым прятался большой и темный дом Шахбана. Пропитанный памятью и болью.
Я зажмурилась на секунду.
А когда открыла глаза...
Ничего не поняла…
— Где дом? — выдохнула я, оглядываясь по сторонам.
На том месте, где раньше возвышалась суровая каменная громадина с деревянными балками и вековыми чинарами, теперь было пусто. Ни забора. Ни ворот. Ни темных окон, которые смотрели на мир с подозрением…
— Я его сжег, — просто сказал Шахбан, пожимая плечами, будто речь шла о ненужном хламе. — Это надо было сделать давным-давно, Эли.
Я смотрела на него, шокированная.
Сжег.
Тот самый дом. Дом, где он жил с Сабиной. Дом, где он прятал свою боль. Дом, в подвале которого была комната-мавзолей, разбившая мне сердце.