Ильяс Качовски – Заседание Писателей 2: Эквилибриум (страница 7)

— Я... — Ави замялась, глядя на свои ботинки. — Я не знаю, что тебе предложить, Фод. Моя квартира... это комод, переделанный в жильё. Там даже одному тесно.

Она нервно сжала ключи в кулаке. Пустота ночной улицы внезапно стала ощущаться острее.

— Прости. Я просто не могу... не сейчас.

Она быстро открыла дверь, нырнула внутрь и защёлкнула замок. Фод услышал, как её шаги быстро удаляются вверх по лестнице.

Фод стоял, сжимая кулаки, вслушиваясь в биение собственного сердца. Фраза блудный пони эхом отдавалась в ушах. Он не знал, был ли это плод его воспалённого воображения или реальная угроза, но оставаться под окнами Ави больше не мог.

Он пошёл прочь, кутаясь в тонкую рубашку. Виола ночью напоминала раскрытую пасть чудовища... холодные неоновые зубы рекламных вывесок и зловонное дыхание подворотен.

В одном из тупиков, где свет фонаря едва пробивался сквозь густой смог, Фод увидел человека. Тот лежал на нескольких слоях старого гофрированного картона, укрывшись дырявым одеялом. У него была седая, спутанная борода, а глаза смотрели в небо с таким спокойствием, будто он владел всем этим городом.

Фод остановился. Его огромная фигура загородила свет.

— Здесь занято? — глухо спросил он.

Бомж медленно перевёл взгляд на гиганта. Он не испугался. Напротив, на его лице промелькнула слабая улыбка.

— Что?!

— Можно здесь спать?

— Ааа... Конечно! В моём отеле всегда есть свободные номера, сынок, — прохрипел старик. — Картон нынче дорогой, но для такого шкафа, как ты, найдётся лишний лист. Ложись. Гравитация сегодня особенно тяжёлая, верно?

Фод молча опустился рядом. Картон затрещал под его весом. Он лёг на спину, подложив руки под голову. Холод бетона просачивался даже сквозь бумагу.

— Как тебя зовут, путник? — спросил бомж.

— Фод. Фод Понириан, — ответил он, и имя больше не казалось ему смешным.

— А я... Нулевой!.Потому что у меня нет ничего, что можно было бы отнять.

— Спасибо, Нулевой!

— Знаешь, Фод, в Виоле люди делятся на тех, кто пишет свою историю, и тех, кого вписывают в чужую. Тебя, видать, вписали очень жирным шрифтом, хэх...

[

Нулевой... Может, я тоже Нулевой? Только в моем случае нуль — это абсолютная пустота памяти. Странно. Я лежу на картоне в грязном переулке, моё тело... гора мышц, которые мне не принадлежат, моё имя... шутка баристы. Но здесь, на самом дне, я чувствую себя более настоящим, чем в том зеркале. Если жизнь это книга, то сейчас я сноска мелким шрифтом в самом низу страницы.

Кто-то там, наверху, в уютных отелях, передвигает фигуры. А мы словно мусор. Но мусор... это то, что остается после завершения сюжета. Мы... доказательство того, что история была рассказана. Если я вспомню, кто я, станет ли мне легче? Или я пойму, что картон... это лучшее, что я заслужил в этом мире?]

В нескольких кварталах отсюда, по улице, пахнущей дорогим парфюмом и дождём, шла Эльфисса Кронлайн. Это была высокая девушка с холодным типажом красоты. Волосы длинные,волнистые, пепельно-серебрянным цветом, глаза изумрудные. Она работала ночным корректором в местной газете и привыкла замечать ошибки там, где другие видели гармонию.

Эльфисса несла в руке пустую баклажку из-под минеральной воды. Подойдя к большому мусорному баку у входа в один из жилых дворов, она привычным жестом замахнулась, чтобы выбросить пластик, но рука её замерла в воздухе.

Из бака, вперемешку с объедками и старыми газетами, торчало нечто неестественно яркое.

Эльфисса прищурилась. Она медленно подошла ближе и кончиком туфли отодвинула грязный пакет.

— Что за... — прошептала она.

В мусоре лежал зелёный костюм клоуна. Тот самый, со знакомыми огромными пуговицами. Он был мокрым, измазанным в чем-то тёмном... то ли в кофейной гуще, то ли в запекшейся крови. Рядом валялся изумрудный цилиндр, сплющенный чьим-то тяжелым каблуком.

Эльфисса почувствовала, как по спине пробежал холодок. В Виоле все знали Фосфора. Видеть его костюм в помойке было всё равно что увидеть сорванную кожу живого человека. Это не выглядело как мусор. Это выглядело как сброшенная чешуя...

Глава 4: Горький день

???.

Тьма в этой комнате была не просто отсутствием света, она была осязаемой, тяжелой, как сырая земля. Когда темнокожий мужчина открыл глаза, первое, что он почувствовал, был холодный металл, впившийся в его запястья и лодыжки. Он попытался пошевелиться, но каждое движение отзывалось резким лязгом цепей.

В воздухе висел тяжелый запах машинного масла, застарелого пота и чего-то сладковато-гнилостного.

Внезапно из динамиков, скрытых где-то под потолком, раздался голос. Он был лишен человеческих интонаций, как механический, холодный, словно скрежет ржавого лезвия о гранит.

— С пробуждением, Кингстон Цуйлак! Пробуждения... это первый шаг к осознанию. — произнес голос.

— Ч... Что?! Кто это?! Откуда знаешь моё имя?! Где я?!

— Ты долго пировал в тени, не различая лиц, возраста и даже вида. Твоя похоть была бездонным колодцем, куда ты бросал невинность детей, достоинство стариков и беззащитность тех, кто не мог даже крикнуть о помощи. Ты стер границы между человеком и зверем, превратив свою жизнь в бесконечный акт осквернения.

Мужчина задыхался от ужаса. Его кожа покрылась ледяной испариной, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра.

— Теперь пришло время Эквилибриума, — продолжал голос. — Равновесие требует, чтобы за каждую каплю чужой боли ты заплатил океаном собственного ужаса. Мы не требуем твоего раскаяния... оно бесполезно. Мы требуем лишь... искупительного веса.

Вспыхнул единственный тусклый прожектор, осветив центр комнаты. Мужчина увидел, что он подвешен над огромной чашей промышленных весов. Его цепи были соединены с механизмом, который медленно опускал его вниз, к лесу остро заточенных стальных шпилей, торчащих из дна чаши.

На другой чаше весов лежала огромная, старая книга в черном переплете. Она была невероятно тяжелой.

— Твоя задача проста, — проскрипел голос. — Ты должен доказать, что твоя воля к жизни весит больше, чем груз твоих грехов, запечатленных в этой книге. Единственный способ остановить механизм, это наполнить пустую чашу под тобой своей плотью. Тебе нужно отдать ровно столько веса, сколько весит твоя черная история. Используй нож, что закреплен на твоей правой руке. Искупи свою грязь... по кусочку за каждого, кого ты сломал.

Мужчина посмотрел на свою правую руку. К предплечью был намертво примотан хирургический скальпель, соединенный с датчиком давления.

— У тебя есть три минуты, прежде чем весы закроются, — произнес голос. — Начни платить, или шпили станут твоим последним ложем.

Животный страх парализовал его мозг. Он взвыл, забился в цепях, пытаясь вырваться, но металл лишь глубже впивался в кожу. Он посмотрел вниз, и шпили были уже в метре от его спины. Каждый из них был покрыт гравировкой: Именами его жертв.

Он замахнулся скальпелем, его рука дрожала так сильно, что он едва не выронил инструмент. Боль первого разреза была ослепляющей, но книга на другой чаше даже не шелохнулась. Она была неподъемной. Она была вечной.

— Я не могу! Прошу! — кричал он, захлебываясь слезами.

— Цена была объявлена, — ответил голос. — Но ты всегда был слишком жаден, чтобы делиться. Даже собой.

В последнюю секунду он зажмурился. Раздался резкий звук гидравлики. Цепи лопнули, и гравитация взяла своё. Весы не выровнялись. Они захлопнулись с оглушительным звоном, прошивая тело грешника насквозь.

2025 год. 6 августа. Гарваласк, Виола. Утро

.

Первые лучи солнца Виолы были безжалостными. Они пробивались сквозь смог и щели между высотками, падая прямо на лицо Фода Понириана. Холод ночного бетона сменился липким утренним теплом.

Фод всё ещё находился в полудрёме, когда тишину подворотни нарушил резкий, знакомый скрежет, звук подошв, шаркающих по асфальту.

Мимо переулка, сжимая в руке старую авоську, шла та самая бабка-уборщица из библиотеки. Она направлялась на смену, ворча под нос о неблагодарных читателях, как вдруг её взгляд зацепился за груду картона.

Она замерла, и брезгливо скривилась. Огромный Фод лежал на спине, а Нулевой, словно приклеенный, обнимал его, одна рука старика покоилась на груди гиганта, а костлявая нога была закинута поверх его мощного бедра. Оба выглядели как жертвы кораблекрушения, выброшенные на берег из бумаги.

— Ну я так и знала! — бабка всплеснула руками, и её голос зазвенел на всю улицу. — Ещё в библиотеке поняла, что морда гладкая, а нутро алкаш алкашом! Ишь, нашли себе ложе любви на помойке. Голубки недощипанные!

Она смачно плюнула в сторону и прибавила шагу.

— Разлеглись тут, честным людям пройти не дают... Один шкаф без антресолей, другой моль сушёная. Тьфу! Гнать вас надо из Виолы поганой метлой!

Фод услышал её крики, но сознание ещё блуждало в лабиринтах сна о весах и книгах. Он почувствовал какую-то странную возню. Было ощущение, что кто-то очень настойчиво копошится у него в районе пояса.

Нулевой, не открывая глаз и издавая нечленораздельное сопение, начал медленно опускать руку в карман брюк Фода, а затем... прямо в штаны, словно пытаясь найти там запрятанный клад или решив, что пришло время для внезапного раздевания своего соседа.

Холод чужих пальцев подействовал лучше нашатыря. Фод резко распахнул глаза.