Илья Выхованец – Партия трубы в скотобойной симфонии (страница 9)

– Дерьмо. «Ксионк» просто хер нам сунул… Неважно… Мы в чистом поле теперь с тобой… Впрочем, не знаю, со мной ли ты… они всё забрали, расследование, улики, все гранты, всё что угодно…

Бум замолчал, невидяще уставившись взглядом в пустоту. Только теперь Молох догадался, что тот был пьян.

– А лицо-то тебе кто разукрасил?

Бум ответил не сразу, после нескольких секунд молчания, и когда заговорил, то так, будто и не слышал вопроса, а говорил сам с собой:

– Пятнадцать тысяч лет человеческой цивилизации, пять тысяч лет христианской истории, две тысячи лет звёздных диалогов, и где мы оказались? Падаль… город падальщиков, мир живодёрни… Рождаемся и умираем, скидываем свои бессмертные души на конвейер переработки отходов, чтобы в навозе наших останков народилось новое поколение скота на убой…

Он был таким человеком, который окаменевал внешне тем больше, чем сильнее внутреннее переживание мучило его, и теперь он говорил монотонно, а лицо его выражало крайнюю степень скуки, но что-то жгло его в лёгких, и он не мог усидеть на месте. Он пошёл зачем-то в ванную, включил воду и стал фыркать, вымывая лицо ледяной водой, но не останавливаясь в своём сложнопонимаемом откровении:

– Сунь им руку помощи, вытянешь обратно скелет обглоданный… х-пф… Обернись спиной, жди выстрела… хф-ф… Сложи ручки и стань глиной для чужого бесчеловечного творчества или рви глотки и… тьфу!.. низринься туда, откуда нет спасения, где сам себя возненавидишь… агх-ф… для чего? Сам не поймёшь… тьфу!.. х-тьфу!..

– Ты ужасный пессимист! – крикнул Молох ему, но Бум не ответил.

Он вышел из ванной и предложил Молоху выпить. Тот не отошёл от последнего своего загула, но согласился. Бум всё ещё смотрел на него, будто тот был плодом его воображения.

Только разделив остаток виски, Молох смог добиться того, что Бум наконец-то увидел его, а только после ещё одной бутылки, которую ему уже пришлось купить самому, он смог по кусочкам узнать историю.

Ранним вчерашним утром, пока Молох не разлепил глаз и лежал без сознания у себя в квартире, национальные следователи вместе с Бумом обнаружили безумного старого программиста, бредившего легендами цифрового мира. Тот забрёл в квартиру Ювенты, чтобы «почтить память о её печальной душе». Когда его привезли в штаб Следственного комитета, он потерял всякую связь в своих словах, не мог сказать, как он миновал охрану общежития, где жила Ювента, объяснить, кто он сам такой. В своём бреду он распространялся о какой-то демонической невесте…

– Хотя нет, – с отвращением поправился Бум, – «Супруге» – дед намеренно делал акцент на этом слове…

Он говорил о какой-то жуткой «Супруге», бороздящей пустоту со своим стадом тысяченогого скота.

– Или она пасла их… или пыталась догнать… «сквозь космическую степь»…

Но нельзя было понять, в чём суть, в чём жуть «Супруги», какое она может иметь отношение к Ювенте, её смерти, какое вообще значение для хоть кого-то она может иметь, даже если воспринять бред всерьёз. Бума не интересовала его история – не по своей сути, только в той детали, что Ювента в последние дни своей жизни работала над программой с кодовым названием «Супруга», а этот дед рассказывал об инопланетном божке с тем же прозвищем. Впрочем, Бум не смог добиться никакого пояснения этому совпадению.

Почему-то, однако, именно та история заставила всю политическую ситуацию измениться. Пришли люди в чёрном, контракт на проведение расследования был аннулирован, «Ксионк» забрал все полномочия на информацию о следствии себе, и о дальнейшем ведении дела – даже ведётся оно до сих пор или закрыто вовсе, Бум уже не знал.

Ему, конечно, это всё не понравилось, но его претензии никто не слушал. А на драку он нарвался сам из расстроенных чувств, и это, оказывается, и не имело никакого отношения к делу Ювенты.

Конечно, можно было понять, что безумный старик имеет какое-то значение, даже если Бум не смог распознать его сразу, но теперь тот не знал, где его можно было бы искать.

А с информацией, которую узнал Молох, Бум разобрался ещё в ту же ночь, находясь уже в состоянии, когда ему приходилось зажмуривать один глаз и подносить экран телефона почти вплотную к лицу, чтобы понять, что там изображено. Шокриль – Зизи Авель Шокриль – был владельцем заправочной станции на границе пустоши в Прибайкалье.

Молох криво, но со всем тщанием, на которое был способен, записал это всё в своём блокноте, а затем отключился на кресле у Бума.

Но хотя и глубок, и темён был его сон, то не была та бессознательная пропасть, куда он обычно проваливался напившись. Перед ним вставал ворох безумных видений, и он будто понимал что-то, но что-то такое, что хотел бы сразу забыть. Он видел империю безумца, царя без царицы, горящего неутомимой страстью к чему-то, чего никогда и не имел, и изнывающего в этой страсти, и закармливающего ту жажду жестокостью, изощрёнными пытками, конструирующего машину с тысячью деталей, каждой из которых нужна тысяча жизней для поддержания одного дня её работы, но чья цель – всего лишь потреблять миллионы жизней ежедневно. И он не знал, сам ли он тот безумец без своей Ювенты, или это весь мир – та инфернальная машина неизвестного творца; или неважны ни империя, ни царь, а важна только его супруга. И неясно было, будет ли супруга избавлением или соответствием мужу в его жестокости, и в нахождении её всего лишь замкнётся цикл и останется навек во вращении в своей бесконечной флуктуации насилия и той лишь надежды, что тщетна. И представлялась ему Ювента в свадебном платье, но была она невестой не ему, а огромному, дьяволообразному Луке, и почему-то, когда спрашивали её, берёт ли она его в мужья, она отвечала «да», а когда священник несколько раз спросил, есть ли у кого-то возражения, из-за которых брак не может состояться, никто не слышал протестов облитого кровью и хрипящего Молоха где-то на задних рядах свадебного зала.

А затем он внезапно вспоминал, как два года назад его вырвало на туфли девушки, которая с ним хотела познакомиться, и ему хотелось глаза себе выцарапать.

За те шесть часов, что он проспал, ему казалось, он раз десять вставал напиться воды, и будто больше лежал бессонный, молясь и извиваясь. И наконец, он понимал, что было это за мучение, – Лукиево безумие. Он всё же заразился от Ювенты.

«Да ну! – сказал тогда Бум. – Не бери в голову, это невозможно!» – так он тогда сказал. И Молох вспомнил это, и рассмеялся, как сумасшедший, сквозь свой бред, а потом успокоился и только подумал, что надо будет, как появятся силы, уйти от лейтенанта, чтобы не зарезать его, когда безумие полностью заберёт контроль над его телом.

Но затем он полностью проснулся, выпил рюмку виски и понял, что это был только нервный припадок от перенапряжения и истощения тела и ума этим долгим пьянством.

– Яичницу будешь? – спросил Бум, уже бывший у плиты.

– Я бы сырыми пару яиц выпил…

– Это правильно. Я их сырыми не терплю, а ты выпей.

Когда Молох уже окончательно пришёл в себя, то вспомнил, что вчера установил, куда ему следует идти дальше, – к Шокрилю на заправочную станцию. Сначала он опасался, что Бум вздумает идти с ним, не желая доверять расследование гражданскому, но тот отправил трубача, даже не перекрестив его в дорогу, и из-за этого Молох проникся подозрением, что тот знает что-то особенное.

Перед поездкой он вышел на балкон Бума покурить. Эти последние дни оказались для него напряжёнными, даже истощающими, а последняя ночь явилась пиком того напряжения.

После подобных периодов беспрерывного, судорожного напряжения человеческая душа нередко может выпасть в то бессильно расслабленное состояние, как будто все эти мыслительные и чувствительные нервы, сжимавшиеся в ком, не могут больше выдерживать своих позиций и распадаются, расползаются, кто куда придётся, как ком спаривающихся змей расползается отдельными индивидуумами, истощёнными после оргии и желающими заняться, наконец, своими личными делами.

В такое состояние сейчас впал Молох. Мысли забирались в те углы душевного чердака, куда он давно уже не заглядывал, которые он давно уже забил для себя досками, и о существовании которых уже забыл.

Противоположный дом, на который сейчас он смотрел, был тоже усеян информантами: на резных рамах ресторанной террасы, среди статуй, на парапетах, – сидели они, неподвижные, как будто взирающие сверху вниз на суету под ними.

Молох не был потомственным гражданином, к каким, очевидно, относилась Ювента. Его предки тоже были информантами: людьми без ничего, которые не могли себе позволить снять или купить жилплощадь, не могли позволить образование, чтобы получить хорошую работу, не могли позволить вырастить ребёнка. Таким людям нет иного выхода, только поступить в какую-то корпорацию в качестве микросхемы, арендовать свой рассудок для корпоративных дел. Раз в месяц – выходной, в который можно было бы погулять, а затем обратно в форму живой гаргульи. За пять поколений такой жизни фамилия могла собрать за собой состояние, на какое один человек мог бы прожить приличную жизнь или, по крайней мере, получить образование, работу, жилплощадь.

Впрочем, где пять поколений, где восемь, а где и двенадцать – это зависело от щедрости компании. В тех краях, откуда был родом Молох, обычно гражданин выходил в десятом колене, таким был и он, хотя и его наследство было не самым обильным.